— Она так кричала. Чуть не ударила меня, обвиняла, говорила, что я неблагодарная девчонка, дура, ничего не понимаю в жизни и рано или поздно пожалею. Потом от угроз перешла к заискиваниям, уговаривала, увещала… Но я не собиралась сдаваться. Впервые в жизни мне выпал шанс показать, что я чего-то стою сама по себе… А потом я пошла учиться, и мне понравилось. Даже несмотря на то, что вы все…
Она замолчала. А Мишин лежал и думал о том, как тяжело было Рите. Четырнадцать лет, наивная девочка-заучка, которая хотела доказать, что она может противостоять матери. А он задирал её почти каждый день, и любая другая на её месте не выдержала бы.
И она называет себя бесхарактерной…
— Не все. Только я, Ромашка. Остальные просто признали во мне «вожака» и не сопротивлялись. Сама понимаешь, кто круче — девочка-подросток или…
— Или мальчик-переросток, — закончила она иронично, но смешно Сергею не было.
Он вдруг подумал, что подобные вещи вообще-то называются доведением до самоубийства. И то, что Рита осталась жива, не его заслуга.
— Значит, ты просто не могла уйти… из-за матери.
— Угу. Позволить ей торжествовать на похоронах моей мечты — нет уж. Так что я тогда пропустила пару дней, наплакалась и вновь пошла учиться. Господи, Мишин, — Ромашка всхлипнула, — как я тогда тебя ненавидела, ты не представляешь!
— Представляю…
— Нет, не представляешь. У тебя всегда было всё, а у меня ничего. Ты был такой красивый, статный, взрослый, на тебя все заглядывались, тебя все любили.
— Да ладно, преподы тебя любили больше…
— Вот именно! Преподы, Мишин. А я говорю про твою семью! Мама, сестра, отец. Я видела их, и они гордились тобой. Настоящим тобой, а не тем, кого они сами создали. Мне же казалось — всё, что я знаю о себе, — фальшивка. Я с детства привыкла — я просто делаю то, что говорит мама. Я никогда не принимала решений, не задумывалась, нравится мне это или нет.
— Ромашка, если бы ты не задумывалась, то никогда не смогла бы закончить наш институт и стать хорошим специалистом. Ты вырвалась из плена материнских иллюзий. Ты — это ты. И я горжусь тобой.
Сергей хотел приободрить Риту, объяснить, что всё в прошлом и не стоит винить себя за чужие ошибки. Он хотел, чтобы она поняла — ей есть, чем гордиться. Она — Ромашка, сумевшая вырасти и расцвести в снегу.
Но не успел. Рита вдруг всхлипнула — и Мишин понял, что она плачет…
Я не сказала ему главного. Но я и не смогла бы сказать.
А расплакалась, потому что подумала — ну почему он стал таким хорошим только сейчас?! Если бы он был таким тогда… Если бы не задирал меня, не пытался методично уничтожить, всё могло бы быть иначе.
Глупо жалеть о том, чего уже не вернёшь. Но я ведь говорила, что не очень умная. И совсем не вундеркинд.
Но я так редко плакала в последние годы… Наверное, это было необходимо. Как говорила мой французский психотерапевт: «Вам следует расслабиться».
Вот я и… расслабилась. Захныкала, уткнувшись в подушку, надеясь, что Мишин не услышит. Или наоборот?.. Не знаю.
Потом услышала, как он вздохнул, встал со своего места и сел рядом со мной. Погладил по волосам, по спине…
— Ромашка, не плачь.
Ладонь его была большой и очень тёплой, даже горячей. И я вдруг подумала, что мне хочется почувствовать её голой кожей.
Почему-то от этой мысли внутри всё сжалось и задрожало. Это было похоже на страх, только очень приятный страх.
— Иди, Серёж, я сейчас… успокоюсь.
— Вот и уйду, когда успокоишься. Ромашка… моя…
Мишин подхватил меня ладонями за талию, поднял и, перевернув к себе лицом, обнял. Погладил по щекам, стирая слёзы, коснулся большим пальцем нижней губы…
Я не поняла, как это случилось. Просто приоткрыла рот — а в следующую секунду почувствовала, что Сергей целует меня. И вспыхнула, словно спичка, от смущения и странной жажды, от желания ощутить больше…
Это было совсем не так, как тогда, на выпускном. Тогда было больно и обидно, а сейчас…
Сначала робко и осторожно, потом всё глубже и нежнее. На выпускном Мишин брал, а теперь отдавал. Отдавал мне свой трепет, свою нежность, и веру в то, что всё будет хорошо.
И только когда я начала отвечать, обняв его руками за шею и сильнее открывая рот, поцелуй изменился, наполнившись страстью. Сергей требовательно ласкал мои губы, чуть покусывая иx, и так прижимал меня к себе, чтo я не выдержала — застoнала.
Он замeр на мгновeние, словно проверял, не послышалось ли, а потом отбросил одеяло в сторону и вернулся к поцелую, но при этом руки его больше не лежали на моей талии — они сползли ниже и сжали ягодицы.
Я вновь застонала и чуть не прикусила Мишину язык. Внизу живота будто пружина скручивалась, раздражая меня до крайности, и всё, что я могла — это требовательно повести бёдрами и, оторвавшись на секунду от жадныx губ Сергея, прошептать:
— Пожалуйста…
Понимала ли я, о чём прошу? Нет, не очень. Но после этиx моиx слов у нас обоих снесло башню.
