Злость, знакомая, глухая, которой он ни разу так и не дал вырваться наружу, привычно подкатила тошнотой к горлу. Сколько же всего он мог сказать в эту минуту. Например, считались ли за чужих людей местные алкаши, которых бывал полон дом? Мать при этом могла уснуть, а Анька бегала там без присмотра. Один раз эти уроды ей, совсем маленькой, даже выпить дали. «Капельку для настроения, потому что она плакала». А у нее живот болел. И это не мать, а LastGreen с Потапом таскали ее по врачам, пока не выяснилось, что у нее непереносимость коровьего молока.
LastGreen на миг прикрыл глаза, медленно выдохнул и сказал:
— Она с Сашей была. Не волнуйся. И у Лены… хорошая семья. Они Аню не обидят.
Вероятно, мать что-то увидела в его взгляде, потому что отвернулась и принялась тормошить притихшую мелкую.
— А что ты хочешь на день рождения? Вот мама выйдет скоро, пойдет работать, а там у кого-то уже будет день рождения. М? Что ты хочешь?
Вся эта сцена выглядела жутко неловко и наигранно. Будто мать просто не знала, как себя вести. «А ведь, наверное, так и было», — понял он.
Она же вообще почти с ними не разговаривала. И они с ней почти не разговаривали. LastGreen помнил что-то смутное из детства: как они смотрели мультики, как гуляли в парках, катались на карусели. Но это было давным-давно, еще до гибели отца. А потом началось вот это все — неловкое, ненужное и такое, что хотелось выть.
— Тебе привезти что-нибудь в следующий раз?
— Нет, что ты! — Мать замотала головой и махнула на пакет, который сиротливо лежал на банкетке.
LastGreen не придумал ничего лучше, чем купить апельсинов, яблок и шоколадку. Он понятия не имел, что носят в больницы. Когда он сам лежал с воспалением, Потап приносил ему семечки и шоколадки. Но это потому, что LastGreen его об этом просил. В кино он видел, что принято приносить фрукты. Фрукты не ассоциировались у него с больницами, скорее с праздником, а теперь еще с Леной. У нее на кухне стояла плетеная корзинка, пестревшая апельсинами, разноцветными яблоками, бананами. Прямо как в кино. Но Волковы вообще жили так, как многим и не снилось. Будто на красивой картине, в которой, по правде говоря, им с Аней не было места.
— Ну мы поедем тогда? А то Аньке еще ботинки купить нужно.
— А с этими что случилось? — Мать всплеснула руками так, будто для нее было новостью, что дети растут. Быстро растут. И это притом что Аня была на удивление аккуратным ребенком и почти ничего не рвала и не пачкала.
— В них скоро жарко будет, — терпеливо ответил LastGreen, — и она выросла уже.
— Выросла. — Мать посмотрела на Аньку и, порывисто наклонившись, прижала ее к себе. — Выросла. Красавица моя. Так на папку похожа.
При упоминании отчима LastGreen скрипнул зубами, но привычно смолчал.
— Ну мы поедем, — пробормотал он, мечтая уйти, сбежать на край света.
Да, он был фиговым сыном, потому что стыд и неловкость напрочь вытеснили жалость. Хорошо Аньке, которая пока ничего не понимает.
— Ну бегите, бегите. Конечно. — Мать засуетилась, схватила пакет и начала совать его Ане. — Вот возьми домой. У меня тут все есть. Кормят как в садике.
— У нас тоже дома все есть. — Мелкая решительно отодвинула пакет.
Фруктов дома не было, но Анька, кажется, понимала, что матери они нужнее.
— Ну бегите, — повторила та и крепко обняла дочку. — Соскучилась я как по вам. Ну скоро дома буду. Скоро-скоро. Оглянуться не успеете. И все у нас будет хорошо, по-новому.
— Правда? — Анька отклонилась и заглянула в глаза матери с такой надеждой, что у LastGreen’а защемило в груди.
— Правда.
Мать обняла LastGreen’а непривычно крепко.
— Соскучилась я по вам. Сил нет уже.
И от этих слов, сказанных в самое ухо, у него что-то перевернулось внутри.
— Мы тоже соскучились, — честно ответил он, обнимая ее в ответ.
А вдруг все правда получится? Она ведь раньше не лечилась, а теперь вот согласилась. Вдруг еще будут и у Аньки карусели, мультики, вкусные ужины, пирожки домашние? Мама ведь пекла в его, LastGreen’а, детстве.
— Гришечка, ты оставь мне денежек немножечко. Рублей сто-двести. Мне больше не нужно, — прошептала мать, больно сжимая его плечи.
Карусели? Пирожки?
— Зачем тебе? — сглотнув вмиг ставшую горькой слюну, спросил он. — Тебя же кормят как в детском садике. Даже полдник есть.
— Мне нужно. Чуть-чуть расслабиться. Это же ничего. Это один раз.
LastGreen выпутался из объятий и посмотрел на мать сверху вниз. Она выглядела жалкой… Господи! Как ему хотелось сейчас привычно дать денег, чтобы она наконец перестала так смотреть.
— Ты обещала. Ты же только что обещала, — хрипло прошептал он.
— Я знаю. — Как он ненавидел этот тон. У алкоголиков он был свой, специфический, когда они уверенно говорили ерунду и, вероятно, думали, что звучат убедительно. — Но это же один раз. А так… у меня уже все хорошо. Гришенька, я клянусь тебе.
Он молча покачал головой и на ощупь нашел Анькину руку.
— Мы поехали.
— Гриша! — Мать схватила его за рукав куртки и дернула с такой силой, что его развернуло. — Ну один раз. Ну чуть-чуть. Это же ничего.
— Уходи в палату.
