Каким бы придурком он ни был, все-таки он был их другом, и сейчас на его лице отразилось искреннее беспокойство. Таким Женьку Шарова по кличке Пузырь доводилось видеть нечасто.
— Ему пока наступать на ногу нельзя, — пояснил LastGreen, и Женька шумно выдохнул.
— Ладно, все равно позвоню ему. Мелкая, давай пятюню. Леночка, пока.
Аня снова хлопнула по протянутой ладони, а «Леночка» смерила Женьку убийственным взглядом. Однажды она просила так ее не называть. LastGreen это запомнил, а вот Женька типа нет.
Ленина нелюбовь к уменьшительно-ласкательной форме своего имени выглядела немного странной, учитывая, что ее брат и его друг Рома звали ее исключительно Лялей. Но, в конце концов, если ты уважаешь человека, то должен уважать и его просьбы, какими бы нелогичными они тебе ни казались.
Ботинки вышли дороже, чем рассчитывал LastGreen, но он, конечно же, об этом не заикнулся. И позже тоже смолчал, когда Аня потащила их на фудкорт есть пиццу.
Да, на постоянке такая жизнь была ему не по карману. Ну иногда же можно притвориться, что он из другого мира, где не нужно лихорадочно подсчитывать в уме, хватит ли заплатить за квартиру, если купить лишнее пирожное?
Если все же решишь выходить из привычного круга.
Конверт лежал на столе, и не смотреть на него было просто невозможно. Яна правда старалась отвлечься: заварила свежего чая, достала из шкафчика зерновые хлебцы и горький шоколад, думая о том, что мама не приветствовала поздние перекусы. Но мамы ведь здесь не было. Или была?
Яна поставила кружку на стол так резко, что чай расплескался. Она смотрела на коричневую лужицу, подбирающуюся к конверту, и мечтала, чтобы бумага растворилась в горячем чае, как маршмеллоу, остатки которого еще плавали в кружке. Еще мечтала о том, чтобы у нее хватило духу не убрать письмо и позволить ему намокнуть.
За секунду до того, как чай достиг примятого уголка, Яна схватила конверт. Не выпуская его из рук, сходила за тряпкой и вытерла стол, а потом без сил опустилась на табуретку. Мелькнула мысль позвонить Диме, но она вспомнила, что сегодня он уже совершил подвиг, согласившись на поездку с ней в качестве водителя. Большего требовать она была не вправе. Потом она подумала о Роме и даже взяла с края стола телефон, но так и не позвонила. Потому что, хоть Роман и предложил свои услуги в качестве советчика, утешителя и еще бог знает кого, на деле они ведь не были друзьями, и выставлять перед ним свою семью в еще более плохом свете, чем это было сейчас, совсем не хотелось.
Оказывается, ей хотелось гордиться своей семьей. Отцом, который смог с нуля сколотить компанию и не рассориться с другом и партнером. Матерью, которая смогла ее вырастить и обеспечить ей достойную жизнь. Вот только правда, стоявшая за этими красивыми формулировками, была до того неприглядной, что добавлять новые факты к ней Яне до смерти не хотелось.
Медленно, по миллиметру она оторвала край конверта по всей длине. Почти ожидала, что оттуда выскочит какое-нибудь мерзкое насекомое, которое можно будет просто раздавить и забыть, но, разумеется, ничего подобного не произошло. В конверте оказался сложенный вдвое листок в клеточку, на котором знакомым почерком было написано:
«Здравствуй, золотко!
Знаю, что у тебя все хорошо. За меня тоже не волнуйся. Я в порядке. Только безумно по тебе соскучилась. Вижу тебя во сне каждую ночь. Очень тебя люблю.
Мама…»
Яна перечитала письмо несколько раз, пытаясь уловить подтекст. Но у нее ничего не выходило. Взгляд выхватывал слова «соскучилась», «люблю», «вижу во сне». Она всматривалась в листок и твердила себе, что это должно что-то означать и что нужно позвонить или Сергею, или Льву Константиновичу, или сразу в полицию.
«Люблю», «соскучилась». На смятый листок в клеточку упала крупная капля. Прямо на слово «мама». Яна сжала письмо в кулаке и согнулась, словно ее ударили в живот. Она плакала беззвучно, как будто мама была в соседней комнате и могла услышать, прийти, начать выпытывать, что случилось. А маму ведь нельзя было волновать, она столько для Яны сделала.
Вдруг оказалось, что последние месяцы были лишь иллюзией. Самостоятельность не берется из ниоткуда, если ты всю жизнь жил по чьей-то указке.
Яна направилась в мамину спальню. Она долго бродила по комнате, брала со столика то флакон с любимыми мамиными духами, которые оставляли на пальцах едва уловимый запах, то пудреницу, то крем. Засунутый в задний карман листок в клеточку будто обжигал кожу даже через ткань джинсов. В конце концов Яна достала его и вновь перечитала письмо. Ничего не изменилось. Строчки были все теми же, а взгляд снова выхватывал все те же слова.
Яна так и уснула на маминой кровати, скрутившись в клубок поверх покрывала и сжав в кулаке письмо. В первый раз в жизни она спала не раздеваясь. Даже не умылась перед сном. Мама бы такое не одобрила.
Утром письмо уже не выглядело так страшно. Сходив в душ, Яна устроилась на кухне и, разгладив на столе основательно измятый листок, принялась решать, что делать дальше.
