— У меня утро добрых дел.
— Утро?
— День, вечер. Без разницы.
Говоря все это, Волков смотрел прямо ей в глаза, и ее снова отбросило в ту злосчастную фотостудию.
— Я на вечеринку иду. Пойдешь со мной? — сказала Юла, хотя сама не поняла, как это вышло.
Волков должен был оказаться. Особенно учитывая то, в каком настроении он пребывал. Но он почему-то сказал:
— Ок.
— Ок, — эхом откликнулась Юла.
— Так пойдешь? — Волков указал взглядом на ее босые ноги.
— Ну если только ты понесешь меня на руках, — ответила Юла, кажется собираясь ходить по краю и надеясь, что он подстрахует.
— Если вечеринка у Приваловой, то до нее я точно не донесу.
— Это намек на то, что я толстая?
— Это констатация факта: я не Супермен.
Юла улыбнулась, и губ Волкова наконец тоже коснулось подобие улыбки.
— Тогда жди, — велела она и отправилась к себе.
В комнате она прислонилась к закрытой двери и на миг зажмурилась. У Волкова не было ни одной причины появляться здесь. Позаботиться о Рябининой и Крестовском он мог, позвонив по телефону. Но он стоял в ее гостиной, и, наверное, это что-то значило.
— Не придумывай! — сказала Юла самой себе. — Тебе все равно не светит.
Подойдя к зеркалу, она посмотрела на свой шрам. Вообще-то он был очень удобной вещью. Его наличием можно было оправдать отсутствие интереса Волкова. Кому не противно будет целоваться с такой дефективной? Только сострадательному Крестовскому. В памяти некстати всплыло, что с Волковым она тоже целовалась. Правда, как ни старалась, совершенно не могла вспомнить свои ощущения в тот момент. Поэтому логично было бы повторить. Но она не могла не признаться себе в том, что поцеловать Ромку ей было в разы проще, чем даже допустить мысль о новом поцелуе с Димкой. Потому что это же Волков — чертово наваждение, которое длится уже два года.
Когда Юла, надев в меру вызывающее платье и вытащив из коробки туфли на убойных каблуках, вышла из своей комнаты, оказалось, что Волков переместился на кухню.
На цыпочках прокравшись по коридору, она остановилась у дверей и прислушалась.
— А можно еще вареной сгущенкой. У нас мама так делала.
Если бы ей кто-то сказал, что Волков будет сидеть на ее кухне и делиться с бабулей вариациями глазировки выпечки, она бы однозначно не поверила.
— А я вот как-то с вареной сгущенкой не подружилась, — задумчиво сказала бабушка.
— Вы просто, наверное, настоящую не пробовали. Мы с мамой сами варили. В воде, в ковшике. А магазинная вообще не вкусная.
— Значит, нужно узнать у вашей мамы, как варить правильную сгущенку. Не могу остаться в неведении. — Бабушка замолчала, а потом очень тихо спросила: — Что?
— У мамы не спросишь. — Димкин голос звучал глухо. — Она… пропала без вести в авиакатастрофе. Вместе с отцом. А у домработницы такая сгущенка не получается. И печенье… вкусное, просто другое.
Димка замолчал, и на кухне воцарилась тишина, нарушаемая только каким-то странным скрежетом.
Юла смотрела прямо перед собой на выбитые на обоях цветы и пыталась уложить в голове услышанное. Нет, она знала, что он живет с дядей и сестрой, была знакома с его водителем, но все это без подробностей. И вот сейчас, стоя в коридоре у дверей кухни, она изо всех сил сжимала свои туфли и не знала, как теперь показаться ему на глаза. Привычные ссоры и флирт на грани фола вдруг стали выглядеть глупо и неуместно.
— Давно? — наконец послышался надтреснутый голос бабули.
— Три с лишним года назад, — быстро отозвался Волков, и скрежет прекратился.
Несколько секунд в кухне стояла тишина, а потом он спросил:
— А это вы с Юлей?
Юла знала, что речь о большом фотомагните, висевшем на холодильнике. Бабушка была там в старомодном костюме Раневской. Красивая и строгая. А Юле на том фото едва исполнилось шесть.
— Да. Она тогда сказала мне, что плакала, когда рубили сад. Можете себе представить? И потом мы с ней уже вместе за кулисами плакали. Иногда это очень важно — поплакать вместе с тем, кого любишь.
Димка усмехнулся и сказал:
— Юля здесь на вас очень похожа.
— Правда? А мне всегда казалось, что она больше похожа на маму.
— Шутите? Я, конечно, не видел ее маму, но вижу вас. У вас глаза одинаковые. И двигаетесь вы так же.
— О, мальчик мой, я многое бы отдала за то, чтобы двигаться так, как Юленька. Но, увы, годы нас не щадят.
— А что «многое»? — вдруг спросил Волков.
Бабушка, видимо, не поняла, потому что он поспешил пояснить:
— Ну вот говорят: многое бы отдал. А что такое «многое»? Это же какая-то полумера. Как выбрать то, что готов отдать, а что нет?
Наверное, Волков просто хотел увести разговор от своих родителей, потому что вот такие философские вопросы были вообще не его темой.
— Как интересно вы мыслите, молодой человек, — вздохнула бабуля. — Вот поймали меня на слове. И знаете что? Ничего бы я не отдала за то, чтобы вернуться в молодость. Потому что тогда пришлось бы признать, что я готова отказаться от части своей жизни. А это не так.
— Ну от плохого-то можно, — резонно заметил Димка.
— А плохое нам дается свыше как опыт. Пусть мы и не сразу можем это оценить.
— Ой не. Вот эту психологическую туфту, простите мой французский, я принимать не готов.
