Я смотрю на это сейчас, как на одну-единственную ленту, все тянущуюся по гребням холмов, смешивающую краски предгорий в один грязный коммунальный цвет - и Брежнев, и Пригов, и Съезд народных депутатов, и покупка квартир. Сева Некрасов мучался ею, хотел почихать ее на кусочки - но и сам он мог говорить только голосом этой ленты.
17.09
И если умный человек, пришедший вместе со Славой Куриловым, Севой Некрасовым в качестве надзирателя - вот он сидит сзади в кафе - скажет мне: «Что же ты ищешь?!» и «Будь осторожен, тут твое тело!», я отвечу: «Ищу события вдоль улиц. А тело - у меня нет тела».
Я - падаль линейного А.
Я - решеточка дружбана.
Я в саду только шорохи, шорохи.
Как летучая рыба, вырезанная в барашках волн. Или запутавшаяся в пшенице. Умные люди потом скажут: «Ранняя фаза Третьего города» или что-то в таком роде. Или она запуталась в пшенице и не приготовила жертвоприношение. Но луч солнца все равно бьет в кладовочку.
18.09
Писал «На дальних поездах». Смотрел параллельно «Парсифаль» Зиберберга. (Наверное, это мой любимый фильм. Тревожно только, что это же и любимый фильм Сьюзен Зонтаг). Такое сочетание культурной проработанности, знаковости, с движением и страстью. Типично немецкое. Способность использовать культурологию не для того, что бы «был постмодернизм», а в самом деле как путь к истине, пониманию. И вот эти зубки... Зи-берберг лезет камерой чуть ли ни в рот актерам, именно потому, что поют-то за кадром, а актеры только открывают рты, и ты видишь так трогательно слегка скошенный зубик Карин Крик, играющей Парсифаля, хотя голос ее остается мужским.
Маленький скошенный зубик, «маленькие уши Ариадны» - как наша единственная опора в пути между «левыми» ужасами Клингзора и «правой» ветхостью Грааля.
19.09
Пустое сердце,
что подвешено к кустам, не бьется, не трепещет -но линиями ветра, как ягайловы подруги...
Настроение светлого возникло совершенно случайно во Вселенной - настроение светлого, которое возносится на вершину горы. Нет нужды защищать именно зеленое, но всегда эти просветы в очертаниях на склоне горы. И в то же время не забывай - это ведь просто бу-
лочка, выпечка, когда режешь хлеб в избе: этому дала, этому дала... И член козла, и когти льва объединяют хлеб с горой. И брюшко муравья, ужасное и черное, как смерть.
Горы и море. Между ними плеск орнаментов. Что еще надо?! Лица, которые глядят со стороны моря (расходятся волнами мазков) и со стороны гор (собираются сухими абрисами линий).
20.09
Я все думаю об этой идиотской фразе В. - дескать, «ты неуловим». Так я могу говорить о себе! Но сказать такое со стороны - просто невежество. Читай, черт возьми, мои книги, каталоги, смотри картины.
Что-то из прошлого я, конечно, отметаю, но многие вещи, не только книжечки 80-х, по-прежнему маячат в моем сегодняшнем пространстве. Даже некоторые инсталляции. Скажем, все вспоминаю «Бернара Казани...» - с мышками под помостом, перемещавшимися объектами, и финскими белоголовыми мальчиками, определявшими их путь. «Премудрый Бернар Казани все хорошо рассчитывал. Когда бокал говорил ему: «бей слева!» - он бил слева, когда бокал говорил ему: «иди к центру!» - он шел к центру, но когда бокал сказал ему: «копай яму!», он разбил его».
Да, хочется сохранить благожелательное открытое присутствие духа, как у китайского каллиграфа, но это тяжело, когда получаешь в морду одни и те же стандартные комментарии: «об этом мне еще надо подумать», или «хорошо, что ты ищешь нового», или «а какой размер работы?»...
Странно, я ведь никогда не опускаюсь до подобной белиберды, если мне что-то показывают или просят высказаться... Неужели люди вообще разучились видеть вещи, которые находятся вне ранжиров и групп.
Один костюм, второй и третий, сшитые Юдашкиным, но линия красная нас всех переживет - линия Гельдерлина, линия бок-в-бок.
Еще об орнаментах. Гора у берега моря. Извивы волн, истечения, отраженные от нее. Стоячая волна, остановленный абрис распределения, узор.
Кажется, тут и начинается искусство, чья мощь подкреплена повторами, остинато, вроде поддерживающими ее порыв и возглас. Однако эта побочная тема, как у Шостаковича, постепенно вбирает в себя уникальность самого возгласа, мазка, мертвит ее в архиве и каталоге.
23.09
Разглядывал маски Маланган. Когда их начинали коллекционировать в Европе, где-то в конце XIX века, ходили слухи, что на них даже взглянуть опасно - можно сразу сойти с ума. Подумал, что под пологом этого душного осиянного леса не то, что сойти с ума, умереть не страшно. Ну снимут голову, ну засунут ее в шкаф, украсят бисером - все равно будут чижики и муравьи! Или моряк и рябина.
24.09
Видел в окне аптеки подобие модулей Колдера, к ним были привешены какие-то расчески и тюбики. Красиво смотрелось, симметрично. Но суть композиций Колдера как раз в том, что они зависают асимметрично. Поэтому и могут вращаться. Равновесная тупость рекламы в противоположность парящему полетному неравновесию.
Впрочем, Джексон Поллок так и говорил мне: «У поездов дипломов нет!». Еще бы, он сам машинистом был, он сам поезд водил. Распахивал дверь тамбурную.
