«Именно благодаря цвету мы становимся невос-принимаемыми» (Делез), мы вырываемся из означивания, воспоминания - вот этого личного воспоминания квартирки на Пушкинской. Всюду можно пририсовать глаз, который откроет абсолютное значение, аффект самого себя, и всюду знак можно закрасить цветом, который ничего не значит.
26.09
Начал смотреть «Пину» Вендерса. Но бросил - все это так по-городскому, цайтгеноссишен... тоталитарное/ антитоталитарное... кацо/колесо... А Греции нет, и «Лилит не горит», как говорит Соснора.
Вместо этого пересмотрел прекрасный «Слон» Ван Сента. Вот где истинная хореография - чистая, осенняя, в пустотности прохладного воздуха вокруг этой страшной школы и тут же в какой-нибудь складке джинс. Предельно скромная, ненарочитая хореография, не лезущая в учителя, как неугомонная Пина Ба-уш.
«Пина научила меня выражать себя!» - говорит кто-то из ее актеров. Ну конечно, научила выражать именно то, что другие называют «выражением». Да пошли вы нафиг со своей «выразительностью» и своей острой бодрой актуальностью!
Писал картину, изображающую морячка, бьющегося головой о гроздья рябины. «Он соединил удачу и неудачу, условность и «забыл» - так сказалось о нем.
01.10
Странный шелест Америки, где на место свободы слова встала неизбывная семья, приватность без частного, кролиководство, чудящееся даже в дизайне автомобилей.
Мы вышли из пещер и вырвали семейственность из биологического детерминизма, но что дальше?! Мы крутим и вертим послушно, вдуваем и лижем все, что крутится и вертится. Втык бесконечный под звездно-полосатым флагом. Дробильня муравья, суп муравья, сук муравья. Белочка муравья. Пузырящийся свет. Этап. Неперевальный. На этом построены гоас1 тоу1е - поиски перевала, которого нет. Как у Ларри Кларка в «Один день в раю» - гордость мышцы и гладкость кожи, воспаряемый рай, который почему-то всегда окажется под пулями.
Я впервые увидел работы Ларри Кларка на его персональной выставке в Лионе. О фильмах я тогда вообще ничего не знал. А там были фотографии, коллажи, какие-то письма, записки, фрагменты домашнего видео. Все это не очень меня заинтересовало, я только отметил про себя, что у этого старикана молоденькая и ужасно красивая герлфренд. Но потом я наткнулся на маленькую бумажку - нечто вроде памятки, написанной от лица домашнего животного к хозяину. Там был пункт первый:
- Помни: у тебя есть твои друзья, семья, работа. У меня никого нет, кроме тебя!
Пункт второй:
- Помни, моя жизнь короче твоей, потому я гораздо сильнее переживаю время, которое мы в разлуке.
Ну и так далее... Вот здесь я сразу почувствовал, что этот из настоящих - из тех мудрецов и изгнанников, которых в XX веке могла дать только Америка: Кейдж, Берроуз, Генри Миллер. В английском языке таких людей называют «маверик» - индивидуалист, независимый. И еще ему синонимично другое, великое и гнусно преданное нами, слово «диссидент». Впрочем, не будем о грустном.
Диссидент - это тот, кто равняет свою жизнь с порывом и отречением. Это как дерево, ветви дерева - их развил, расход. «Диссидентура», «диссида» - презрительно говорили в кругах московских концептуалистов. Ну, если не хочешь деревом - тогда конечно...
Однако есть в нашем бытии обширная зона, где диссидентом перебывал каждый. Там порыв простирается до самых границ мира и сталелитейно сравнивается заподлицо с самым отчаяннейшим, тупым, цветочным конформизмом. Эта великолепная проклятая зона называется отрочеством. Этот порыв называется вожделение. Здесь начинается Ларри Кларк. Он знает, поскольку все знают, - и это никогда не надо стесняться повторять -что Америка и отрочество, вожделение навсегда едины, как лицо и улыбка.
И также будет мчаться на свидание с небытием Кен Парк - в прологе фильма своего имени. На скейт-борде, в наушниках, грозно помахивая рукой в такт рок-н-роллу. И облегченно улыбнувшись, прежде чем нажать курок. Чтобы стать всем вокруг Пичес, Шона и Клода. (Пичес играет та самая подруга Ларри Кларка).
Я не припомню персонажей настолько милых, как эти самые Шон, Клод и Пичес. Чей взгляд - сама отзывчивость и мягкость. В полном цветении атраксии. Не ребята, а просто кусты ходячие. Но кусту не обязательно быть - так, очевидно, решил Кен Парк.
Этот таинственный разбег персонажей - в никуда, в чистоту улыбки, шелковистость обнаженного прикосновения. Невинность подростка. Распущенного. Невинность пистолета. Какая разница, он - гангстер или просто ёбарь. Всесимпатия - только не по Достоевскому, а по Уитмену. И два почти что анекдотических стража у ее солнечных ворот: добрейший Клод, подстригающий своей беременной матушке ногти на ногах, и злобнючий Тейт, убивающий деда с бабкой за то, что они жульничали в скрабл. (Конфликт, кстати, возник из-за того, можно ли засчитать слово «пися»).
02.10
Экстравагантность лежит в самой основе европейской живописи, у которой нет канона, только скос. В то время как у китайцев она является частью канона, вроде задника - прозрачного, без развития, без событийности.
03.10
