Потом поднялся наверх к железной дороге. Вдоль нее росли чинары или как там называется этот вид мелколиственного платана. Я очень люблю его листву, ее светлый, как солнечный ветер, цвет. Такой же светлый зеленый, пронизанный ровно длящейся вечной радостью на картинах Како Цудзи. Не то чтобы он отрицает подлости и предательство мира, не то чтобы закрывает на них глаза -но строит формулы мира, куда это не может проникнуть. Перпендикулярные. Мгновение, миг, априори не знающий алчностей и омраченностей, но длящийся вечно.
30.05
Прошелся по виа Эмпедокла в Акраганте. Ведь это его город, его земля. В туристическом справочнике он теперь упоминается как «мудрец» и «философ», без всяких пророчеств, нормальненький такой. А у меня в рюкзаке с собой как раз Гельдерлин. Тень Эмпедокла. Смерть Эмпедокла. Канкан Эмпедокла (глядя на обезображенный индустрией сицилийский ландшафт).
01.06
Сиракузские каменоломни, знаменитое «Дионисие-во ухо». Высоченный, огромный темный грот, в котором трудились пленные, наверху - маленькая щель, к ней снаружи подходил тиран и подслушивал, не совещаются ли о чем узники.
Сейчас дураки-туристы даже этого понять не могут - им думается, что особая акустика должна быть внутри пещеры. И они поют, свистят, мяучат, надеясь услышать эхо. Но ничего особенного с их голосами не происходит, эха нет, да и снаружи нет никого, кто мог бы подойти и послушать их крики.
Дионисий бы очень злорадствовал, узнав, что его узники, отпущенные в демократию, не замышляют никаких восстаний, но, так и оставшись в каменоломнях, просто свистят и мяучат дурными голосами.
Что-то очень простое. В принципе, всегда надо изображать что-то очень простое, но необычное, и внутри овала. Эта мысль, помнится, очаровала меня еще во времена Ануфриева, Чацкина и Миро.
Кстати, о новом фрагменте нашего фильма. К черту реальную биографию Миро - здесь не будет опыта, про-броса. Надо слить Миро (текст) с Гастоном, это будет одновременно и Миро, и Гастон, и я, и Ануфриев, и Перец. А назовем мы его Мирон.
02.06
Потоки лавы похожи издали на мягкий, глубоко вспаханный чернозем. Но это камни, которые станут плодородными только лет через триста. Так готова себя земля мучить, рвать, пучиться в бесконечных кесаревых сечениях, дабы на ней что-то выросло. Что-то было. Я очень люблю нашу мать-землю. Гораздо больше моей собственной матери. И с этой любовью к земле меня ничего не страшит.
Говоря о земле-матери, я имею в виду, конечно, не куролапую мать-сыру-землю, мать пшенички и водочки. Но обширнейшую мать всех гор и морей, вина и опиума, живописи Рембрандта, раджпутских миниатюр.
Магма чрезвычайно богата минеральными солями, но не содержит необходимого для жизни азота. Сперва она заселяется мхами и лишайниками, способными добывать этот азот прямо из воздуха, а потом уже, на их перегное - высшими растениями. Породить что-то приятное Земля может только в союзе с Небом (Ураном) и Светом (Зевсом). Сама из себя Земля порождает лишь выморочных чудовищ.
Да, горы лечат софистикейтед концептуализм - к простоте Твомбли и Феокрита. «Я - Тирене с Этны, благословенный голосом». А куролапый лес не лечит. Почему? Потому что много корней, и более ничего.
Свою куролапую нелепицу леса они к горам желают присоединить. Но нет корней у гор - горы властвуют в стоянии чистом. Их лес светлый, пронизанный - не болото, не колтун.
Я, в синей повязке, лучше буду каким-то носильщиком, кули на склоне - но не сэром коммунальным концептуальным.
Я прокатывался, лыжничал в черной вулканической пыли среди старых кратеров Этны, все хотел найти образчик осадочной породы - вроде того, что позволил Чарльзу Лайеллу покончить с «теорией катастроф» и основать современное естествознание. Но поскольку я уже смутно помню, что именно он нашел (кажется, какую-то морскую окаменелость), этот вопрос остался втуне. Так или иначе, он покончил с идеей о куролапых корнях гор и мизерных коммунальных катастрофах. Горы не нуждаются в Медынском, чтобы быть чем-то.
04.06
Валяюсь в кустах у водопада, но вместо этого вижу совсем другую картину: сидит у стола бабушка (не моя даже, вообще бабушка), рядом с ней сидит дедушка, далее - еще какие-то родственники, сестры и братья дедушки, бабушки... И вот, глядя на них, я думаю: «мне так надоело уже это прыганье...».
Темнота, тень, черная синева, сопровождающая пространство меж ветвями, стеблями, говорит: «Не забывайте, я ведь срываю цветы только ради празднества!». И она права, и она права!
05.06
Картина «Посвящение Роберту Мазервеллу» сделана маслом на бумаге, поэтому краски несколько пожухли. Мне бы хотелось сделать ее еще раз на холсте. «Да, конечно!» - говорит тут откуда ни возьмись появившийся человек. Он открывает дверь на лестницу, вроде ведущую в подсобку, и скрывается там. Мне непонятно, что значит это его «да, конечно!» - он, что ли, пошел принести мне холст? Так или иначе, он не возвращается.
Моя жизнь - между Кирхером и Эмпедоклом
1963-1980: период Кирхера;
1980-1983: период Эмпедокла (общага, Ануфриев, Шиповские и пр.);
