Есть еще фильм Штрауба, где поэму Малларме «Бросок костей» читают на месте расстрела коммунаров на кладбище Пер-Лашез. «Бросок костей не отменит революцию. Никакой результат, итог, сведение счетов не могут отрицать ее», - так было бы правильнее сказать. И это будет всецело абстрактный экспрессионизм. Точнее, его знак, мандала, созданный фигуративными средствами. Лишенный упреждающего созерцания.
Можно вспомнить еще, что в русском языке слово «палестина», зачастую во множественном числе, употребляется в значении «отчизна», «духовная родина». Моя палестина - это, конечно, Украина. И здесь мы опять приходим к фразе Мазервелла о живописи как эстетическом ответе на моральные вопросы, к достоинству каждого мазка, к нашей революции, названной Революцией Достоинства.
- Достоинство безрассудства, с которым мы готовы принять любую идею как эту идею. Достоинство незаведомой свободы, - сказал бы Малларме.
- Безумство храбрых, - добавил бы великий пролетарский писатель Максим Горький.
20.08
«Инфаркт миокарда», - он сказал, один сказал.
«Непобедимая отрасль», - сказал другой.
Полоса, проведенная вверху над портретом Монастырского.
Оранжевые полосы, решетка, которую я собираюсь провести в небе на своем следующем пейзаже.
Непобедимая Украина - там все это сходится.
21.08
Рисую картину, где на фоне почти абстрактного пейзажа в небо вписано нечто вроде окошка с равномерной штриховкой оранжевыми линиями. И вот, проводя эти линии, я подумал, что такое ровное аккуратное черчение может быть - в плане своего никчемного безумия, отпущенное™ - сродни безудержному дриппингу Джексона Поллока. Судорожное, нерассуждающее визионерство. Озабоченное только ровной прорисовкой изначально «увиденных» линий. Следование «броску костей, который не отменит случая». Нечто подобное я видел когда-то в Праге в работах Карела Малиха.
И в работах Малевича, кстати, где все свои прямоугольнички он набрасывал обычным карандашом и даже не заботился потом стереть его или закрасить более аккуратно.
284
285
Попутно я еще слушаю Эвана Паркера, эти великолепные зайчиковые, мальчуковые, гермесианские каденции, отменяющие разницу между небом и травой, щебетом и рыком, любовью и клепсидрой, случаем и Галактикой.
24.08
Последние дни перечитывал тексты Васи Кондратьева. Мы собираемся снимать о нем фильм. Я слышу Васин голос, он говорит, что полюбил меня как раз потому, что мы были с ним полными противоположностями. «Антитезой! - кричит Вася, - агностикой! асфиксией! Асгером Норном вдоль по Питерской, по Тверской!». Вася очень ценил работы Норна, мне же они кажутся отчасти манерными, стилизованными. Так что не совсем понимаю, кого из нас двоих он мог полагать «Норном», а кого - «Тверской». По мне, Йорн как раз и есть этакая «Тверская», «Малая Грузинская» европейского искусства. Еще надо заметить, что Вася никогда не кричал. Напротив, чем оживленнее становилась беседа, тем тише он говорил, порой понижая голос до того, что приходилось вслушиваться. Кое-кто, я знаю, недолюбливал его за это, полагая, что таким манером он сознательно привлекает к себе внимание. Но это было неправдой.
25.08
Я рассматриваю репродукцию позднеклассического лекифа - избыточно декорированного, с нагромождением фигур, рельефными аппликациями, позолотой. Хранится он в Эрмитаже и представляет собой извод крайне декадансного, т. н. «керченского» стиля. Вдобавок, изображена на нем какая-то напыщенная «персидская охота» - так что все вместе кажется мне релевантной проекцией нынешней России.
В своих собственных стилистических предпочтениях, надо сказать, я тоже склоняюсь к избыточности, эклектике, барокко. Однако безудержный экспрессионизм не для меня. Равно как и рекуррентный занудный минимализм. Если в первом мне не хватает дистанции и созерцательного континуума, то во втором - самого объекта созерцания. Мой идеал - некий взвихренный минимализм. Одна выспренная, неуклюжая, разбившаяся волна, сучок, сгусток, но так, чтобы созерцать его вечно.
Какой-то размазанный квадрат, от которого отходят нелепые ветви и листья.
27.08
