Однако в конечном итоге процесс изгнания завершался при помощи менструальной крови. На Северо-западном побережье, больше, чем где бы то и было, менструальная кровь считалась в высшей степени оскверняющей. На этот период женщины должны были жить обособленно, а само их присутствие лишало сил любую шаманскую практику. Им нельзя было переступать через ручей или приближаться к морю, чтобы не нанести оскорбление лососю. Если кто-то умирал, несмотря на лечение шамана, вина часто возлагалась на менструальную кровь, следы которой непредвиденным образом оказались на куске кедровой коры, находящейся в доме. Поэтому, во время заключительного этапа изгнания из каннибала безумия, жрец брал кедровую кору со следами менструальной крови четырех особо знатных женщин и окуривал его лицо. По мере того, как ритуалы изгнания начинали действовать, танец каннибала становился все более сдержанным, и к четвертому танцу он уже был укрощен и тих – безумие покинуло его.
Склонность народов Северо-западного побережья ко всему дионисическому ярко проявляется не только в их обрядах посвящения и ритуальных танцах, но и в их методах ведения хозяйства, военном деле и особенностях соблюдения траура. В этом они являются полной противоположностью аполлоническим народам пуэбло и похожи на большинство коренных жителей Северной Америки. В то же время, свойственная им модель культуры была тесно связана с их своеобразными представлениями об имуществе и о том, как надлежит распоряжаться богатством.
У индейцев Северо-западного побережья было много имущества, и права на него были строго защищены. Владение им было, по сути, владением семейной реликвией, и подобные реликвии составляли основу самого общества. Имущество было двух видов. Земля и море находились в общей собственности группы родственников и передавались по наследству всем ее членам. Они не возделывали поля, но в распоряжении рода находились охотничьи угодья и даже территории сбора диких кореньев и ягод, и никто не мог вторгаться в фамильные владения. С той же строгостью защищались права владения территориями, на которых ловили рыбу. Порой семье приходилось преодолевать большие расстояния, чтобы добраться то тех участков суши, где они могли добывать моллюсков, поскольку территория, прилегавшая к деревне, принадлежала другому роду. Эти земли так долго переходили по наследству, что сама деревня могла переехать в другое место, а право владения залежами моллюсков оставалось неизменным. Они так рьяно защищали право собственности не только на прибрежных территориях, но и на глубоководных участках моря. Принадлежащая той или иной семье территория для ловли палтуса обозначалась двумя опознавательными знаками. Реки тоже были разделены на отдельные участки для ловли рыбы-свечи, и весной семьи добирались издалека, чтобы порыбачить на их собственной территории.
Впрочем, был еще более ценный вид собственности, и владели им иначе. Обладание собственностью в квакиутль выражалось главным образом не во владении средствами к существованию, какую бы важную роль это ни играло. Превыше всего они ценили вещи, которые стояли гораздо выше материальных благ. Некоторые из них все же были материальны: родовые столбы, ложки и фамильные гербы. Но гораздо бóльшую часть из них составляли предметы нематериальные: имена, мифы, песни и особые права, которыми мог похвалиться всякий богатый человек. Хотя это особое имущество и передавалось по наследству внутри одного кровного рода, оно находилось одновременно в руках одного человека, и только он один обладал исключительной возможностью пользоваться правами, которые оно предоставляло.
Самым главным таким имуществом и основой всего остального было обладание знатным титулом. В каждой семье и каждом религиозном обществе были имена, которые передавались отдельным людям согласно их титулу, праву наследования и материальному достатку. Титулы эти наделяли их статусом племенной знати. Их использовали в качестве личных имен, однако, согласно традиции, эти имена оставались неизменными с сотворения мира. Когда человек принимал на себя такое имя, ему самому переходило все величие предков, носивших его при жизни. Когда же он передавал это имя наследнику, он отказывался от любого права использовать его, как свое собственное.
