Региональный поезд, делавший остановку в Хольстеде, отходил из Орхуса каждый час. Была суббота, но я приехала на вокзал уже в полвосьмого. Мной владело жгучее, проникнутое страхом нетерпение, какое порой я испытывала утром перед сложным экзаменом. В каком-то смысле мне и предстоял экзамен — самый важный в жизни.
Позади остался истеричный звонок Магнусу Боргу в полтретьего ночи и попытки убедить его немедленно поехать арестовать Эмиля. От поднятого с постели панциря я добилась только того, что он прошел по присланной мной ссылке и пообещал незамедлительно заняться анализом фото и поисками запостившего его лица. Борг объяснил, что жуткий снимок мог быть обработанной в фотошопе старой фотографией Шторма.
Меня его слова мало утешили. Ведь следователь не читал желтую тетрадь, и я не знала, поверил ли он в мою историю о дне рождения брата Дэвида. Если фото было подлинным, то запечатленное на нем зверство мог совершить только один человек. И раз полиция пока не в силах ничего с этим человеком сделать, играя по придуманным кем-то правилам, то я не остановлюсь. Потому что если Эмиль действительно взялся за нож, то вряд ли Дэвид протянет долго. Его брат никогда не отличался терпением. Сообразительностью, кстати, тоже: полиция наверняка отследит выложившего фото по IP-адресу компьютера или через оператора сотовой связи, если Эмиль зашел в инсту с мобильного устройства. Я просто не могла сидеть и дожидаться, когда коллеги Магнуса Борга проснутся, попьют утреннего кофе и поднимут наконец с офисных стульев свои задницы. Возможно, надави я на Эмиля, он психанет и наделает еще ошибок. Или мне удастся найти доказательства его вины. А может, даже узнать, где он держит брата.
Я не сказала следователю, что отправляюсь в Хольстед. Боялась, он посадит меня под замок. Ночью Борг и так не слишком-то вежливо посоветовал принять снотворное, а с утра навестить моего психотерапевта. Угораздило же меня обмолвиться ему о Марианне! О поездке я сообщила только соседям по квартире — конечно, не называя настоящей причины. Снова пришлось сослаться на продажу дома. Мол, в понедельник нужно подписать документы с покупателем, а мне еще надо забрать пару своих и папиных вещей. Девчонки с Микелем легко приняли все за чистую монету. Взвинченное состояние тут сыграло мне на руку: ребята наверняка решили, что я беспокоюсь, как бы долгожданная сделка не сорвалась.
С Генри я еще не разговаривала. Духу не хватило сообщить, что сделали со Штормом и что, возможно, ему грозит, если я права насчет Эмиля. Пусть уж лучше англичанину позвонит Борг. Сам агент вряд ли наткнется на пост в «Инстаграме» — кажется, он упоминал, что его принципиально нет в соцсетях.
Поезд по случаю уикенда и раннего часа оказался полупустым. Я выбрала место у окна за столиком, где больше никто не сидел. Хотелось в одиночестве еще раз обдумать случившееся и спланировать свои действия. Не могла же я просто заявиться к Эмилю и заявить: «Я знаю, что ты сделал!» Да я даже не в курсе, где он теперь живет. Так что для начала хорошо бы раздобыть его новый адрес.
Я поставила на столик опустевший стаканчик — купила кофе в вокзальном буфете. Зря, кстати, пила, меня и так потряхивало от нервной дрожи. Чтобы освободить место, пришлось подвинуть и повернуть к себе газету, забытую или оставленную одним из пассажиров. И сразу бросился в глаза заголовок на первой полосе: «Пропавшую модель-отцеубийцу травили в школе».
Судорожно оглядевшись по сторонам, как будто за мной мог кто-то подсматривать, я подтянула газету поближе. Похоже, на этот раз журналистам удалось уломать кого-то на интервью: под заголовком помещалась старая школьная фотография. Не обычное ежегодное фото класса — думаю, Винтермарки скорей удавились бы, чем за него заплатили, — а любительское.
Дэвид на нем был совсем маленьким — наверное, класс второй-третий. Я никогда раньше не видела его детских фотографий, да и не подозревала об их существовании: родители Мон-стрика вряд ли стремились запечатлеть его первую школьную линейку, день рождения или прыжок в бассейн во время их отпуска — Дэвид и бассейн-то настоящий увидел, наверное, уже во взрослом возрасте. И все же я сразу узнала мальчика, испуганно уставившегося на большой кусок торта перед ним на парте. Наверное, в классе что-то праздновали: слева и справа от Дэвида сидели другие ребята. Кто-то смеялся, кто-то увлеченно возил ложкой по бумажной тарелке, кто-то с приоткрытым, измазанным в креме ртом смотрел в объектив, а над его макушкой торчали «рожки» — сосед постарался. И только Дэвид рассматривал торт как неразрешимую задачу, нечто невероятное и, возможно, опасное, и его разноцветные глаза казались огромными на острой мордашке.