Сегодня я поняла, что у меня больше нет подруг. Вообще нет никого, с кем я могла бы поговорить — кроме Д. Но об этом я с ним не могу, потому что только сделаю ему больнее. Кажется, теперь я понимаю его как никогда. Какой смысл говорить, если ни до кого не докричаться? Если тебя не слушают и не слышат? С Д. не нужны слова, мы с ним и так знаем, что чувствует другой: нам хватает взглядов и рун.
Не знаю, кто сделал эти фотки, да теперь это уже и не важно. Важно, что они у всех в телефоне. Хорошо еще, что в конюшне было темно. Но и того, что засняли в амбаре, где проходила туса, хватило, чтобы все разрушить. Как же я тогда напилась! Даже не думала, как все будет выглядеть со стороны — я, походу, вообще ни о чем не думала. И кто теперь поверит, что сплетни, которые распускает Эмиль — грязная ложь? Достаточно на фотки глянуть. Да их можно на порносайт выкладывать с подписью «Горячие малолетки отжигают». На одной лапища Эмиля явно гуляет у меня в трусах. На другой его язык у меня во рту, а рука сиськи лапает. В общем, хорошо, что у Д. нет мобильника. Он один и верит, что между мной и Эмилем ничего не было. Остальные с легкой подачи ублюдка навесили на меня ярлык шлюхи. Такой, которая надирается на вечеринках и всем дает.
Эмиля послушать, так я сама на него вешалась и чуть не силком заставила себе вставить. А теперь все отрицаю потому, что не помню ни фига. Еще он заявил, что я уже была не девочка, когда все случилось. Что меня еще до приезда в Хольстед распечатали. Боже, какая мерзость! Даже писать такое противно: кажется, бумага вот-вот вспыхнет или расползется, словно от кислоты. Как моя жизнь теперь расползается — по клочку, по ниточке. Д. — та основа, которая пока удерживает части меня вместе, но надолго ли?
Чмо и шлюха — мы стали просто классической парой изгоев! То, что мы вместе, объясняют как угодно: я бросаюсь на все, что движется и носит штаны; никто больше не хочет иметь со мной дела; у меня сифилис и лобковые вши; я — извращенка. Нужно просто видеть, с каким удовольствием Аня разносит новые сплетни! И какие рожи корчит Кэт, стоит попасться ей на глаза. Мы все еще сидим вместе, но завтра я пересяду к Д. Катрина демонстративно поставила на парту бутылочку антисептика для рук и протирает им все поверхности, которых я касалась. А ведь еще недавно эта коза лицемерная мне чуть на шею не вешалась! Ненавижу! Так бы и залила этот антисептик ей в языкастый рот! Будет знать, как повторять за всеми гадости обо мне!
Я больше не подкладываю бутерброды в ланч-бокс Д. Теперь мы едим вместе, и я сразу приношу обед на двоих. В столовке мы не показываемся: от всеобщего внимания я и так скоро стану сутулой или горбатой — постоянно хочется съежиться и втянуть голову в плечи. А там у меня еще бы и аппетит пропал: того и гляди, кто-нибудь подкрадется и плюнет в коробку или скинет все со стола, или просто будет сидеть рядом и булькать горлом, будто от одного взгляда на нас его тошнит.
Времени прошло всего ничего, а я уже так от всего этого устала! Словно за несколько дней постарела на десяток лет. Как Д. вообще выносил подобное так долго? Как у него крыша не поехала или он кого-то не убил?
Ночами я плохо сплю — все думаю о том, что случилось в школе за день и что дорогие однокласснички придумают завтра. Например, о надписи в туалете синим маркером: «Сосу за мороженку», а дальше — мой телефон. Номер, кстати, был только у Ани и Кэт. Выходит, написала эту мерзость одна из них. Поражаюсь глубине человеческой подлости! Ведь я никому из них ничего не сделала.
Открыла сегодня перед датским сумку, а там — презерватив. Я учебники доставала, и он на глазах у всех выпал на парту. Сначала я даже не поняла, что это. Какая-то желтоватая резиновая тряпочка, завязанная узлом, а внутри — мутная слизь. Просто стояла оцепенев и хлопала глазами, глядя на эту штуку.
Еппе первым заорал на весь класс:
— Чили чпокнулась, а гондон выкинуть забыла!
Тут же со всех сторон посыпалось:
— Кто счастливчик? Гольфист? А трипак он еще не подхватил?
— Не, у этого чмо вообще не встает.
— Вот потому и не встает!
— Эй, а ты правда сосешь за мороженку?
Я вылетела за дверь прежде, чем они увидели мои слезы — по крайней мере, очень на это надеюсь. Неслась по коридору не разбирая дороги, а за спиной топали чьи-то шаги. Даже не сразу сообразила, что это Д. Он выбежал из класса вслед за мной. Мы забились в какой-то угол, и весь датский я рыдала в жилетку Д., а он молча гладил меня по голове.
Я знаю, что все это — месть Эмиля. Жестокая и изощренная месть, потому что ему почти ничего не пришлось делать своими руками. Он просто подлил масла на угли, уже готовые вспыхнуть. И вот мы с Д. горим в этом огне. И мне кажется, скоро от меня останется только пепел — дунешь, и разлетится. А Д. — он сделан из другого, более прочного материала. Он — как клинок, который должен пройти огонь и воду, чтобы закалиться. Я умру, а он останется.