Тут Степа поднялся на локтях, сел на кровати и, сколько мог, вы таращил налитые кровью глаза на неизвестного. Это было естест венно, потому что, каким образом и зачем в интимную спальню про ник посторонний человек в черном берете, не только больной, но, пожалуй, и здоровый не объяснил бы.
Молчание было нарушено неизвестным, произнесшим тяжелым басом и с иностранным акцентом следующие слова:
– Добрый день, симпатичнейший Степан Богданович!
Произошла пауза, после которой Степа, сделав над собою герои ческое усилие, произнес такие слова:
– Что вам угодно?
И при этом поразился, не узнав своего собственного голоса. Это не только был не его голос, но вообще такого голоса не бывает: сло во «что» было произнесено дискантом, «вам» басом, а «угодно» вооб ще не вышло.
Незнакомец дружелюбно усмехнулся, вынул золотые часы, при чем те прозвонили двенадцать раз, и сказал:
– Двенадцать! И ровно час я дожидаюсь вашего пробуждения, ибо назначили вы мне быть у вас в одиннадцать. Вот и я!
Степа моргнул, протянул руку, нащупал на стуле рядом с кроватью брюки, шепнул: «Извините…» – и, сам не понимая, как ему это уда лось, надел их и хриплым голосом спросил:
– Скажите, пожалуйста, как ваша фамилия?
Говорить ему было трудно. Казалось, что при каждом слове кто-то тычет ему иголкой в мозг, что причиняло адские страдания.
Незнакомец улыбнулся.
– Как, вы и фамилию мою забыли?
– Простите… – прохрипел Степа, чувствуя, что похмелье дарит его новым симптомом: ему показалось, что пол возле кровати ушел куда-то вниз и что сию минуту он головой вниз слетит в какую-то без дну.
– Дорогой Степан Богданович, – заговорил посетитель, улыба ясь проницательно, – никакой пирамидон вам не поможет. Следуйте старому мудрому правилу – лечить подобное подобным. Единствен но, что может вас вернуть к жизни, – это две стопки водки с острой и горячей закуской.
Степа был хитрым человеком и, как ни был болен, сообразил, что самое правильное – признаться во всем.
– Откровенно сказать… – начал он, едва ворочая языком, – вче ра я немножко…
– Ни слова больше! – ответил визитер и отъехал вместе с крес лом от трюмо.
Степа, тараща глаза, увидел, что на трюмо сервирован поднос, на коем нарезанный белый хлеб, паюсная икра в вазочке, марино ванные белые грибы на тарелочке, что-то в закрытой кастрюльке и объемистый хрустальный ювелиршин графин с водкой. Особенно поразило Степу то, что графин был запотевший от холода, да и нему дрено, он помещался в полоскательной чашке, набитой льдом. На крыто было аккуратно, умело, чисто.
Незнакомец не дал развиться Степиному изумлению до степени болезненной и ловким жестом налил ему полстопки водки.
– А вы?.. – намекнул Степа.
– Отчего же, с удовольствием, – ответил гость и налил себе гро мадную стопку до краев.
Степа трясущейся рукою поднес стопку к устам, глотнул и увидел, что незнакомец одним духом проглотил содержимое своей стопки. Прожевав кусок икры, Степа выдавил из себя слова:
– А вы что же?.. закусить?..
– Благодарю вас, я не закусываю, – отозвался незнакомец и тут же налил Степе и себе по второй, открыл крышку кастрюли, из нее повалил пар, запахло лавровым листом – в кастрюле оказались соси ски в томате.
Через пять минут Степу узнать было нельзя. Проклятая зелень перед глазами исчезла, Степа стал хорошо выговаривать слова и, главное, кой-что припомнил. Именно, что дело вчера происходи ло в гостях у Хустова, на даче его на Клязьме, куда сам Хустов, ав тор скетча, и возил его. Степа припомнил даже, как нанимали так сомотор возле «Метрополя» и еще был при этом какой-то актер, и именно с патефоном, от которого потом, помнится, страшно вы ли собаки. Вот только поцелованная дама осталась неразгаданной. Во всяком случае, это была не жена Хустова, а какая-то неизвест ная, кажется, с соседней дачи, а впрочем, черт ее знает откуда, но была.
Вчерашний день помаленьку разъяснялся, но Степу сейчас гораз до более интересовал день сегодняшний – появление в спальне не известного, да еще с водкой и закуской, – вот что интересно было бы объяснить.
– Ну что же, теперь вы, надеюсь, вспомнили мою фамилию? – спросил незнакомец.
Степа опохмелился настолько, что даже нашел в себе силу игриво улыбнуться и развести руками.
– Однако, – заметил незнакомец, – я чувствую, почтеннейший Степан Богданович, что вы после водки пили портвейн. Ах, разве можно это делать!
– Я хочу вас попросить, чтобы это было между нами… – иска тельно попросил Степа.
– О, помилуйте, конечно! Вот за Хустова я, конечно, не ручаюсь!
– Разве вы знаете Хустова?
– Вчера у вас в кабинете видел его мельком, но достаточно одно го взгляда на его лицо, чтобы сразу понять, что сволочь, склочник, приспособленец и подхалим.
«Совершенно верно», – подумал Степа, пораженный верным, кратким, точным определением Хустова. Вчерашний день, таким об разом, складывался как бы из кусочков, но тревога Степы ничуть не уменьшалась: во вчерашнем этом дне все же зияла преогромная чер ная дыра.
