Больше всего на свете прокуратор ненавидел запах розового мас ла, и все теперь предвещало прокуратору очень нехороший день. Прокуратору казалось, что розовый запах источают кипарисы и пальмы в саду, что к запаху кожи и пота от конвоя примешивается проклятая розовая струя. Из недальних казарм за дворцом, где рас положились пришедшие с Понтием в Ершалаим римские манипулы, заносило дымком в колоннаду, но и к горьковатому дыму, свидетельствовавшему о том, что в манипулах кашевары начали готовить обед, примешивался все тот же жирный розовый дух.
«О боги, боги, за что вы наказываете меня? Да, нет сомнений, это она опять, непобедимая ужасная болезнь – гемикрания, при кото рой болит полголовы. От нее нет средств, нет никакого спасения. Попробую не двигать головой».
На мозаичном полу у фонтана уже было приготовлено кресло, и прокуратор, не глядя ни на кого, сел в него и протянул руку в сто рону.
Секретарь почтительно вложил в нее дощечку. Не удержавшись от болезненной гримасы, прокуратор искоса, бегло проглядел напи санное на восковой поверхности, вернул таблицу и с трудом сказал:
– Приведите преступника.
И сейчас же из сада, под колонны, двое легионеров ввели и поста вили перед креслом человека лет двадцати семи. Этот человек был одет в старенький голубой хитон. Рыжеватые волосы его были при крыты повязкой с ремешком, а руки связаны за спиной. Под левым глазом у него был большой синяк, у угла рта ссадина с запекшейся кровью. Приведенный с тревожным любопытством глядел на проку ратора.
Тот помолчал, потом спросил тихо по-арамейски:
– Так это ты хотел разрушить ершалаимский храм?
Прокуратор при этом сидел как каменный, губы его шевельну лись чуть-чуть при произнесении слов. Происходило это оттого, что прокуратор боялся качнуть пылающей адской болью головой.
Молодой человек несколько подался вперед и начал говорить:
– Добрый человек! Поверь мне…
Но прокуратор, ничуть не повышая голоса, тут же перебил его:
– Ты меня называешь добрым человеком? Ты ошибаешься. В Ершалаиме все называют меня злым человеком, и это верно. – И так же монотонно прибавил: – Позовите кентуриона Крысобоя.
Всем показалось, что на балконе потемнело, когда кентурион из первого манипула, Марк, прозванный Крысобоем, предстал перед прокуратором.
Крысобой был на голову выше самого высокого из солдат легиона и настолько широк в плечах, что совершенно заслонил еще невысо кое солнце. Прокуратор обратился к кентуриону по-латыни:
– Преступник называет меня «добрый человек»… Выведите его отсюда на минуту, объясните ему, как надо разговаривать со мною. Но не бить.
И все, кроме неподвижного прокуратора, проводили взглядом Марка Крысобоя, который жестом показал арестованному, что тот должен следовать за ним.
Крысобоя вообще все провожали взглядами, где бы он ни появил ся, из-за его роста, а те, кто видел его впервые, – из-за того, что лицо кентуриона было изуродовано: нос его семнадцать лет тому назад был разбит ударом германской палицы.
Простучали тяжелые сапоги кентуриона по мозаике, связанный пошел за ним бесшумно, полное молчание настало в колоннаде, и слышно было, как ворковали голуби в саду, да еще вода пела моно тонную, но приятную песню в фонтане.
Прокуратору захотелось подняться, подставить висок под струю и так замереть. Но он знал, что и это ему не поможет.
Выведя арестованного из-под колонн в сад, Крысобой взял у леги онера, стоявшего у стены, бич и, несильно размахнувшись, ударил арестованного по плечам. Движение кентуриона было небрежно и легко, но связанный мгновенно рухнул наземь, как будто ему подру били ноги, захлебнулся воздухом, краска сбежала с его лица, глаза обессмыслились.
Марк одною левой рукой вздернул упавшего, легко, как пустой ме шок, поставил на ноги и заговорил гнусаво, плохо выговаривая ара мейские слова:
– Римского прокуратора называть – игемон. Других слов не гово рить. Смирно стоять. Ты понял меня? Или ударить тебя?
Арестованный покачнулся, но совладал с собою, краска верну лась, он перевел дыхание и сказал хрипло:
– Я понял тебя. Не бей меня.
Через несколько минут он вновь стоял перед прокуратором.
Прозвучал тусклый, больной голос:
– Имя?
– Мое? – торопливо отозвался арестованный, всем существом выражая готовность отвечать толково, не вызывать более гнева.
Прокуратор сказал негромко:
– Мое мне известно. Не притворяйся более глупым, чем ты есть. Твое.
– Ешуа, – поспешно ответил арестант.
– Прозвище?
– Га-Ноцри.
– Откуда ты родом?
– Из Эн-Сарида, – ответил арестант, головой показывая, что там где-то есть Эн-Сарид.
– Кто ты по крови?
– Сириец.
– Где ты живешь постоянно?
– Я путешествую из города в город.
– Есть ли у тебя родные?
– Нет никого. Мои родители умерли, когда я был маленьким. Я один в мире.
– Знаешь ли ты грамоту?
– Да.
– Знаешь ли ты какой-либо язык, кроме арамейского?
– Знаю. Греческий.
Вспухшее веко приподнялось, подернутый дымкой страдания зе леный глаз уставился на арестованного. Другой остался закрытым.
Пилат заговорил по-гречески:
– Так ты собирался разрушить здание храма? И подговаривал на это народ?
