Тут молодой человек опять оживился, глаза его перестали выра жать испуг, он заговорил по-гречески:
– Я, до… игемон, – тут ужас мелькнул в глазах арестанта оттого, что он едва не обмолвился словом «добрый человек», – никогда в жизни не собирался разрушить здание храма и никого не подгова ривал на это бессмысленное действие.
Удивление выразилось на лице секретаря, записывавшего показа ния: подследственный говорил по-гречески гладко и свободно.
– Много разных людей стекается в этот город к празднику. Быва ют среди них маги, астрологи, гадалки и предсказатели, а также во ры и убийцы. Трех из них сегодня увидит народ на столбах. Ты бу дешь четвертым. Ты – лгун. Записано ясно: подговаривал разрушить храм. Так свидетельствуют ваши же добрые люди.
– Добрые люди, – заговорил арестант и, добавив торопливо: – игемон, – продолжал: – ничему не учились и все перепутали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет про должаться несколько тысяч лет. И все из-за того, что они неверно за писывают за мной.
Наступило молчание. Теперь уже оба зеленые глаза тяжело гляде ли на арестанта.
– Повторяю тебе, но в последний раз: перестань притворяться су масшедшим, разбойник, – произнес Пилат мягко и монотонно, – за то бою записано мало, но записанного достаточно, чтобы тебя повесить.
– Нет, нет, игемон, – весь напрягаясь, заговорил арестован ный, – ходит, ходит один с таблицей и непрерывно пишет. Но я од нажды заглянул в его таблиц)7 и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там записано, я не говорил. Ведь я-то говорил иносказательно о храме, а он понял, так же, как и другие, это буквально. Я его умо лял – сожги ты, Бога ради, свою таблицу. Но он вырвал ее у меня из рук и убежал.
– Кто такой? – спросил Пилат и тронул висок рукою.
– Левий Матвей, – охотно объяснил арестант, – он был сборщи ком податей, и я с ним встретился впервые на дороге в Виффагии, там, где смоковничные сады, и разговорился с ним. Первоначально он отнесся ко мне неприязненно и даже оскорблял меня, то есть ду мал, что оскорбляет, называя меня «собакой». Я лично не вижу ниче го дурного в этом звере, чтобы обижаться на это слово…
Секретарь перестал записывать и вытаращил глаза, но не на арес тованного, а на прокуратора.
– … Однако, послушав меня, он стал смягчаться, – продолжал Ешуа, – наконец бросил деньги на дорогу и сказал, что пойдет со мною путешествовать…
Пилат усмехнулся одною щекой, оскалив желтые зубы, и промол вил, повернувшись несколько к секретарю:
– О, город Ершалаим… Чего только не услышишь в нем… Сбор щик податей бросил деньги на дорогу!..
Не зная, как ответить на это, секретарь счел нужным повторить улыбку Пилата и улыбнулся, точно так же оскалившись.
– А он сказал, что деньги ему отныне ненавистны, – пояснил Ешуа странные действия Левия Матвея. – И еще добавил: – И с тех пор стал моим спутником.
Все еще скалясь, прокуратор поглядел на арестованного, затем на солнце, неуклонно ползущее вверх и сжигающее Ершалаим, и поду мал в тошной муке о том, что проще всего было бы прогнать этого странного разбойника, произнеся только два слова: «Повесить его». Изгнать конвой с балкона, уйти из-под колоннады, повалиться на ло же, потребовать холодной воды из источника, жалобным голосом позвать собаку Банга, пожаловаться ей на гемикранию. И мысль об яде вдруг соблазнительно мелькнула в голове прокуратора.
Он поднял совсем мутные глаза на арестованного и некоторое время молчал, мучительно вспоминая, зачем на утреннем ершалаимском солнцепеке стоит пред ним арестант с обезображенным по боями лицом и какие еще не нужные никому вопросы ему придется задавать.
– Левий Матвей? – хриплым голосом спросил больной и закрыл глаза.
– Да, Левий Матвей, – донесся до него высокий, мучающий его голос, сквозь стук молота в виске.
– А вот что ты все-таки говорил про храм толпе на базаре и у хра ма? – совсем теряя силы от боли, спросил Пилат.
Голос, казалось, впивался Пилату в висок, был невыразимо мучи телен. Голос говорил:
– Я, игемон, рассказывал о том, что рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины. Говорил так, чтобы было понятнее. Но тут прибежала стража и меня схватили и стали вязать.
– Зачем же ты, бродяга, на базаре смущал народ, рассказывая про истину, о которой ты не имеешь представления? Что такое истина?
И тут прокуратор подумал: «О, боги мои! Я спрашиваю что-то не лепое, не нужное на суде. Ум мой не служит мне больше…» И вдруг ему померещилась чаша с темной жидкостью. «Яду мне, яду…»
Голос донесся опять:
– Истина в том, что у тебя болит голова, и так болит, что ты ма лодушно помышляешь о смерти. Ты не только не в силах говорить со мною, тебе трудно даже глядеть на меня. Я невольно являюсь твоим палачом сейчас, что меня огорчает. Ты не можешь даже и думать о чем-нибудь и мечтаешь только о том, чтобы пришла твоя собака, единственное, по-видимому, существо, к которому ты привязан. Но мучения твои сейчас закончатся, голова пройдет. Пожелай этого.
Секретарь вытаращил глаза на арестанта, замер, не дописав слова.
