Пилат поднял мученические глаза на арестанта и увидел, что солнце уже пробралось в колоннаду, что луч подбирается к избитым сандалиям Ешуа, что тот сторонится от солнца.
Тут прокуратор поднялся с кресла, голову сжал руками и на желто ватом лице его выразился ужас. Но он подавил его волею и опустил ся вновь в кресло.
Арестант продолжал свою речь, и секретарь ничего уже более не записывал, а только вытянул шею, как гусь, стараясь не проронить ни одного слова.
– Ну вот, все и кончилось, – говорил арестант, благожелательно поглядывая на Пилата, – и я чрезвычайно этому рад. Я советовал бы тебе, игемон, оставить на время дворец и походить по садам в окре стностях Ершалаима. Гроза начнется, – арестант повернулся, при щурился на солнце, – позже, к вечеру. Прогулка принесла бы тебе пользу, а я с удовольствием сопровождал бы тебя. Мне пришли в го лову кое-какие мысли, которые могли бы, полагаю, показаться тебе интересными, и я охотно поделился бы ими с тобою, тем более что ты производишь впечатление очень умного человека.
Секретарь смертельно побледнел и уронил таблицу на пол.
– Беда в том, – продолжал связанный, – что ты слишком замкнут и потерял веру в людей. Ведь нельзя же, согласись, поместить всю свою привязанность в собаку. Твоя жизнь скудна, игемон. – И тут го ворящий позволил себе улыбнуться.
Секретарь думал теперь только об одном – верить ли ему ушам своим или не верить? Приходилось верить. Тогда он постарался представить себе, в какую именно причудливую форму выльется гнев вспыльчивого прокуратора при этой неслыханной, чудовищ ной развязности арестанта. И этого представить себе не мог.
Тут раздался резкий, хрипловатый голос прокуратора, по-латыни сказавшего:
– Развяжите ему руки.
Один из конвойных легионеров передал другому копье, подошел и мигом снял веревки с арестанта.
Секретарь поднял таблицу, решил пока что ничего не записывать и ничему не удивляться.
– Сознайся, – тихо по-гречески спросил Пилат, – ты великий врач?
– Нет, прокуратор, я не врач, – ответил арестант, с наслаждени ем потирая опухшую кисть руки.
Круто, исподлобья Пилат буравил глазами арестанта. В этих гла зах уже не было мути, в них появились знакомые искры.
Помолчали, потом Пилат сказал:
– Ну, хорошо, хорошо. Если ты хочешь это держать в тайне, дер жи. Вернемся к делу. Итак, ты утверждаешь, что не призывал разру шить или поджечь храм?
– Я, игемон, не призывал никого к подобным диким действиям, повторяю. Разве я похож на слабоумного?
– О да, ты не похож на слабоумного, – тихо ответил прокуратор, улыбнувшись какой-то страшной улыбкой, – так поклянись, что это го не было.
– Чем хочешь ты, чтобы я поклялся? – спросил развязанный живо.
– Хотя бы жизнью твоею, – ответил прокуратор, – и самое время клясться ею: она висит на волоске, знай это.
– Не думаешь ли ты, что ты ее подвесил, игемон? – спросил мо лодой человек. – Если это так, ты ошибаешься.
Пилат вздрогнул, впился глазами в арестанта, сказал:
– Я могу перерезать этот волосок.
– И в этом ты ошибаешься, – светло улыбаясь и заслоняясь ру кою от солнца, возразил арестант, – согласись, что перерезать, уж наверно, может лишь тот, кто подвесил.
– Так, так, – сквозь зубы сказал Пилат, – теперь я не сомневаюсь в том, что праздные зеваки ходили за тобой толпою. Не знаю, кто подвесил твой язык, но подвешен он хорошо. Кстати, скажи: верно ли, что ты явился к Сузским воротам верхом на осле, сопровождае мый толпою праздной черни, кричавшей тебе приветствия как бы некоему пророку?
Арестант недоуменно поглядел на прокуратора.
– У меня и осла-то никакого нет, игемон, – сказал он, – пришел я точно через Сузские ворота, но пешком, в сопровождении одного Левия.
– Не знаешь ли ты таких, – продолжал Пилат, не сводя глаз с глаз арестанта, – некоего Вар-Раввана, другого Дисмаса и третье го Гестаса?
– Этих добрых людей я не знаю, – ответил арестант.
– Правда?
– Правда.
– А теперь скажи мне, что это ты все время употребляешь слова «добрые люди». Ты всех, что ли, так называешь?
– Всех. Злых людей нет на свете.
– Впервые слышу об этом, – сказал Пилат, – но может быть, я ма ло знаю жизнь. Можете дальнейшее не записывать, – обратился он к секретарю и продолжал говорить арестанту: – В греческих книгах вы прочли об этом?
– Нет, я своим умом дошел до этого.
– И проповедуете это?
– Да.
– А вот, например, кентурион Марк, его прозвали Крысобоем, он – добрый?
– Да, – ответил арестант, – он, правда, несчастливый человек. С тех пор, как добрые люди изуродовали его, он стал жесток и черств. Интересно бы знать, кто его искалечил?
– Охотно могу сообщить это, – сказал Пилат, – ибо я был свиде телем этого. Добрые люди бросались на него, как собаки на медведя. Германцы вцепились ему в шею, в руки, в ноги. Римский манипул по пал в мешок, и если бы не врубилась с фланга кавалерийская турма, а командовал ею я, не бывать бы Крысобою в живых. Это было в бою при Идиставизо, в Долине Дев.
– Если бы с ним поговорить, – вдруг мечтательно сказал арес тант, – я уверен, что он резко изменился бы.
