– Я полагаю, – невесело усмехнувшись, отозвался Пилат, – что мало радости вы доставили бы легату легиона, если бы вздумали раз говаривать с кем-нибудь из его офицеров или солдат. Впрочем, этого и не случится, к общему счастью. Итак, последнее: скажите мне, фи лософ: вы кроме того и врач?
– Нет, игемон, право, нет. Мне случалось, правда, помогать лю дям, но лишь в случаях легких.
– Во всяком случае, я надеюсь, вы не откажетесь помочь, скажем, и мне в таком же точно случае, как и сегодня. Я страдаю злою болез нью – гемикранией.
– О, это очень легко, – ответил арестант.
Ласточка быстро влетела в колоннаду, стремительно порхнула под ту часть ее, что была прикрыта кровлей, сделала там круг. Стре мительно пронеслась, чуть не задев острым крылом лица медной статуи в нише, укрылась за капитель колонны. Быть может, ей при шла мысль вить гнездо за капителью колонны.
В течение ее кроткого полета в светлой теперь, легкой голове прокуратора сложилась формула. Она была такова: игемон разобрал дело бродячего философа Ешуа Га-Ноцри и состава преступления в нем не нашел. Бродячий философ оказался душевнобольным. Но ввиду того, что его безумные утопические речи могут быть дейст вительно причиною волнения народа в Ершалаиме, прокуратор уда ляет Ешуа из Ершалаима и подвергает его заключению в Кесарии Филипповой, там именно, где резиденция прокуратора.
Оставалось это продиктовать секретарю.
Ласточка фыркнула крыльями над самой головой игемона, метну лась к чаше фонтана и вылетела на волю. Прокуратор поднял глаза на арестанта и увидел, что возле него столбом загорелась пыль.
– Все о нем? – спросил Пилат у секретаря.
– Нет, к сожалению, – вдруг ответил секретарь и подал Пилату вторую таблицу.
– Что еще там? – спросил Пилат и нахмурился.
Прочитав написанное, прокуратор неожиданно и страшно изме нился в лице. Темная ли кровь прилила к его лицу и шее, или случи лось что-то другое, но только кожа его утратила желтизну, глаза его как бы провалились.
Опять-таки виновата была, вероятно, прилившая к голове и засту чавшая в висках кровь, только у прокуратора что-то случилось со зрением. Так, померещилось прокуратору, что голова арестанта уп лыла куда-то, а вместо нее появилась другая. На этой плешивой голо ве сидел редкозубый золотой венец; на лбу – круглая язва, разъедаю щая покровы и смазанная мазью; запавший беззубый рот с отвисшей нижней капризной губой. Пилату показалось, что исчезли розова тые колонны балкона и плоские кровли Ершалаима, все утонуло во круг в густейшей зелени капрейских садов. И со слухом совершилось что-то странное – как будто вдали проиграли негромко, но грозно трубы, очень явственно послышался носовой голос, надменно тя нувший слова:
– Закон об оскорблении величества…
Мысли пронеслись короткие, бессвязные и странные. «Погиб!..», потом: «Погибли!» И какая-то совсем нелепая, о каком-то бессмер тии, причем бессмертие это вызвало почему-то чувство нестерпи мой тоски. Пилат напрягся, стер видение, изгнал мысли, вернулся взором на балкон, и опять перед ним оказались глаза арестанта.
– Слушай, Га-Ноцри, – заговорил прокуратор, глядя на Ешуа както странно: лицо прокуратора было грозно, а глаза тревожны, – ты когда-нибудь упоминал в своих речах великого кесаря? Отвечай правду! Упоминал? Или не упоминал? – Пилат потянул слово «не» жирно и послал в своем взгляде Ешуа какую-то мысль, которую хотел вдавить ему в голову.
– Я всегда говорю правду, ибо ее говорить приятно и легко, – ска зал арестант.
– Мне не нужно знать, – придушенным злым голосом сказал Пи лат, – интересно или неинтересно тебе говорить правду. Тебе при дется ее говорить. Но говоря, взвешивай каждое слово, если не хо чешь, чтобы твоя неизбежная смерть была мучительной.
Пилат поднял руку, как бы заслоняясь от луча, и за щитом этой ру ки он направил арестанту молящий взор.
– Итак, – продолжал прокуратор, – говори, ты знаешь ли Иуду из Кириафа и что именно ты говорил ему, и говорил ли ему о кесаре?
– Дело было так, – охотно рассказывал арестант, – я познако мился на площади возле храма с одним юношей, который назвал се бя Иудой из Кириафа. Он пригласил меня к себе в дом, угостил по хлебкой…
– Добрый человек? – спросил Пилат, и дьявольский огонь сверк нул в зеленых его глазах.
– Очень добрый и любознательный человек, – подтвердил арес тант, – высказал величайший интерес к моим мыслям, принял меня радушно…
– Светильники зажег, двух гостей пригласил, – как бы в тон Ешуа сквозь зубы говорил Пилат, и глаза его мерцали.
– Да, – удивленный осведомленностью прокуратора, продолжал Ешуа, – попросил меня высказать свой взгляд на государственную власть. Его этот вопрос почему-то чрезвычайно интересовал.
– И что же ты сказал? – спросил Пилат. – Или ты скажешь, что ты забыл, что говорил? – в тоне Пилата была безнадежность.
– В числе прочего я говорил, – сказал арестант, – что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти кесаря и вообще никакой власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где не надобна никакая власть.
