Пилат послал страшный взор говорящему, с ненавистью оглянул ся на секретаря, который записывал слова говорящего.
– На свете не было, нет и не будет никогда более великой и пре красной власти, чем власть кесаря Тиверия! – Голос Пилата, сорван ный и больной, разросся. – И не тебе, безумный преступник, рассуж дать о ней! – Пилат закричал по-латыни: – Оставьте меня с ним на едине, здесь оскорбление величества.
Конвой поднял копья, стуча подкованными калигами, вышел с балкона, остановился в саду, туда же вышел и секретарь, постарав шийся скрыть свое изумление.
Молчание на балконе некоторое время нарушала только замыс ловатая песня воды в фонтане. Пилат видел, как вздувалась над тру бочкой водяная тарелка, как отламывались ее края, как падали струйками.
Заговорил арестант первым.
– Я вижу, что совершилась какая-то беда из-за того, что юноша из Кириафа передал мои слова. У меня есть предчувствие, что с ним случится несчастье, и мне его очень жаль.
Пилат усмехнулся, и в этой усмешке была и злоба, и жалость.
– Я думаю, – сказал прокуратор, – что есть кое-кто на свете, кого бы тебе следовало пожалеть еще ранее Иуды из Кириафа. Ему при дется хуже, чем Иуде. Итак, Марк Крысобой, холодный и убежден ный палач, люди, которые тебя били и взяли на базаре за твои про поведи, разбойники Дисмас и Гестас, зарезавшие двух людей, и про вокатор Иуда – все они добрые люди?
– Да, – ответил арестант.
– И настанет царство истины?
– Настанет, игемон, -убежденно сказал Иешуа.
– Оно никогда не настанет! – вдруг закричал Пилат таким страш ным голосом, что Иешуа отшатнулся. Так кричал Пилат в Долине Дев своим всадникам слова: «Руби их! Руби их! Крысобой-великан попался!» Он еще повысил сорванный когда-то командный голос, выкликая слова так, чтобы их слышали в саду:
– Преступник, преступник, преступник!
Затем он понизил голос и сказал:
– Иешуа Га-Ноцри, веришь ли ты в богов?
– Верю в одного Бога, – ответил арестант.
– Так молись ему сейчас, изо всех сил молись, чтобы он помутил разум Каиафы. Если же этого не случится, Ешуа Га-Ноцри, ты сего дня умрешь! Жена, дети есть? – тоскливо спросил Пилат.
– Нет, я один.
– Ненавистный город, – пробормотал вдруг Пилат и передернул плечами, как будто озяб, а руки потер, как бы обливая их, – а тебя бы лучше зарезали накануне твоих речей, право, это было бы лучше!
– А ты меня бы лучше отпустил, игемон, – вдруг попросил арес тант, – за что ты меня хочешь убить?
Лицо Пилата исказилось судорогой, он обратил к Иешуа воспа ленные, в красных жилках белки глаз и сказал:
– Ты думаешь, несчастный, что римский прокуратор может отпу стить человека, говорившего то, что говорил ты? Безумец! Или ты думаешь, что я готов занять твое место? За что? Я твоих мыслей не разделяю! Нет! Довольно об этом! И слушай меня: если с этой мину ты ты произнесешь хоть одно слово с кем-нибудь, хоть одно слово, берегись меня! Не разжимай рта! Берегись!
– Игемон…
– Молчать! – вскричал Пилат и бешеным взором проводил лас точку, опять впорхнувшую на балкон. – Ко мне! – крикнул Пилат.
Когда на этот зов вернулся секретарь и конвой, Пилат объявил, что утверждает смертный приговор, вынесенный Синедрионом преступнику Иешуа Га-Ноцри. Секретарь торопливо записал сказан ное Пилатом.
Через минуту перед прокуратором стоял вызванный им кентурион Крысобой. Ему прокуратор сухо приказал сдать преступника дру гому кентуриону, накормить перед казнью, не бить, но заставить его молчать, а солдатам запретить под угрозою тяжкой кары говорить с преступником или даже отвечать на его вопросы.
По знаку Марка вокруг Иешуа сомкнулся конвой и вывел его с бал кона.
Когда же Крысобой вернулся, прокуратор приказал ему немед ленно отправить все, что нужно для казни, то есть столбы, цепи, в сопровождении легионеров на Лысую Гору.
Затем он вызвал к себе легата легиона, попросил его выстроить на площади у помоста лифостротона когорту для объявления приго вора осужденным преступникам и кроме того передать командиру кавалерийской алы, чтобы она была готова к отправлению на Лы сую Гору, чтобы ее оцепить.
Этим не ограничились распоряжения прокуратора. Сухим и без различным голосом он приказал секретарю пригласить к себе на по следнее совещание первосвященника Иосифа Каиафу, а затем, не много погодя, еще двух членов синедриона.
Когда солнце поднялось до самой высокой точки, до которой оно могло подняться, в саду дворца встретились наедине прокуратор и первосвященник иудейский Иосиф Каиафа. В саду было тихо, но острым слухом уловил прокуратор дальнее низкое ворчание, над которым взмывали по временам слабенькие крики, и понял, что там на площади, где возвышается каменный тяжкий помост – лифострон, уже скопилась в волнении толпа, ожидающая приговора над разбойниками, и в толпе этой кричат беспокойные продавцы воды.
Прокуратор начал с того, что пригласил первосвященника войти на балкон, в тень, но первосвященник извинился и отказался, со славшись на то, что закон не позволяет ему это сделать накануне пра здника.
