Тогда Пилат заговорил. Он сказал, что разобрал дело и четверто го арестованного в эти дни, именно – Иешуа Га-Ноцри, и согласился с мнением Синедриона о том, что Га-Ноцри необходимо казнить, и утвердил смертный приговор.
Таким образом, к смертной казни, которая должна была испол ниться сегодня, приговорены четверо – Дисмас, Гестас, Вар-Равван и Га-Ноцри.
Первые двое взяты римской властью, числятся за прокуратором и, следовательно, о них здесь речь идти не будет.
Последние же – Вар-Равван и Га-Ноцри – взяты Синедрионом. Согласно закону, одного из двух преступников нужно будет отпус тить на свободу в честь наступающего сегодня великого праздника Пасхи.
Итак, прокуратор желает знать, кого из двух преступников жела ет освободить Синедрион – Вар-Раввана или Га-Ноцри?
Каиафа склонил голову, в знак того, что вопрос ему ясен, и тихо сказал:
– Синедрион просит отпустить Вар-Раввана.
Прокуратор знал, что ответит ему первосвященник, он твердо знал это, и задача его заключалась в том, чтобы показать, что ответ Каиафы вызывает его изумление.
Пилат это сделал, и сделал с большим искусством. Брови на над менном лице прокуратора приподнялись, он прямо в глаза поглядел первосвященнику с самым вежливым изумлением.
– Признаюсь, этот ответ меня немного удивил, – сказал мягко прокуратор, – боюсь, нет ли здесь недоразумения?
Пилат объяснился. Римская власть ничуть не покушается на право духовной местной власти, об этом и говорить нечего, и первосвящен нику это хорошо известно, но в данном случае налицо, по-видимому, ошибка. И в исправлении этой ошибки римская власть заинтересована.
В самом деле: преступления Вар-Раввана и Га-Ноцри совершенно не сравнимы по тяжести. Если второй повинен в произнесении не лепых речей, смутивших народ в Ершалаиме и в других местах, то первый, виновный в том же самом, безмерно отяготил себя пря мым призывом к мятежу и, мало того, убийством двух человек город ской стражи при попытке взять его.
Кроме того: малейшего соприкосновения с Га-Ноцри совершен но достаточно, чтобы убедиться в невменяемости его.
В силу всего изложенного прокуратор просит первосвященника пересмотреть решение и оставить на свободе того из двух осужден ных, кто менее опасен, а таким, без сомнения, является второй – Га-Ноцри. Итак?
Кайфа прямо посмотрел в глаза Пилату и сказал тихим, но твер дым голосом, что Синедрион внимательнейшим образом ознако мившись с делом, вторично просит об освобождении Вар-Раввана.
Пилат несколько изменился в лице; но вся игра его должна была быть построена на полном спокойствии, и поэтому, так же тихо и равнодушно, он сказал:
– Как? Даже после ходатайства? Ходатайства того, в лице которого говорит римская власть? Первосвященник, повторите в третий раз!
– И в третий раз мы просим об освобождении Вар-Раввана, – отозвался Каиафа.
Все было кончено, это было ясно, и говорить более было не о чем. Га-Ноцри уходил навсегда, и страшные злые боли прокуратора неко му излечить; от них нет средства, кроме смерти. Но не эта мысль по разила сейчас Пилата. Он тотчас постарался ее объяснить, и первое же объяснение было странно: смутно показалось, что он чего-то не договорил с осужденным, а может быть, чего-то не дослушал.
Пилат прогнал эту мысль, и она улетела в одно мгновение, как и прилетела. Она улетела, и тоска осталась необъясненной, ибо не могла же ее объяснить мелькнувшая как молния и тоже пропавшая моментально какая-то краткая мысль: «Бессмертие… пришло бес смертие». Чье бессмертие пришло, не понял прокуратор, но мысль об этом загадочном бессмертии заставила его похолодеть.
– Хорошо, – произнес Пилат, – да будет по закону и да будет повашему, первосвященник. Сегодня Иешуа Га-Ноцри умрет.
Тут Пилат оглянулся, окинул взором видимый ему мир и удивился: пропал зацветающий розовый куст рядом, пропали кипарисы и гра натовое дерево, исчезла медная статуя в зелени, как и сама зелень. Поплыла вместо всего этого какая-то багровая гуща, в ней закачались зеленые водоросли и двинулись куда-то, а вместе с ними двинул ся и сам Пилат. Теперь его уносил, душа и обжигая, самый страшный гнев, гнев бессилия.
– Тесно мне, – вымолвил Пилат, и голос его был тонок, – тесно мне!
Он холодною, влажной рукой рванул пряжку с ворота плаща, и та упала на золотой песок. Он обратил на Каиафу глаза, ослепленные внутренней темною кровью, поднялся со скамьи.
Вслед за ним поднялся и Каиафа.
– Сегодня душно, – печально и сочувственно отозвался Каиафа, предвидя все муки, которые еще предстоят, и подумал: «О, какой страшный месяц ниссан в этом году!»
– Нет, – сказал Пилат, – это не оттого, что душно, а оттого, что мне стало тесно с тобою, Каиафа. – И, сузив глаза, Пилат улыбнулся и добавил: – Побереги себя, Каиафа!
Темные глаза первосвященника блеснули, и, не хуже, чем ранее прокуратор, он выразил на лице своем удивление.
