Да. Еще больше! Ни о каких поездах, конечно, не могло быть ни какого разговора. Но что же тогда? Самолет? Истребитель? Кто и в какой истребитель пустит Степу без сапог? Зачем? Может быть, он снял сапоги во Владикавказе? Зачем?! Да нет, и в сапогах в истре битель его не пустят! Что за чертовщина! Позвольте… при чем здесь истребитель… ведь сказано же, что явился в угрозыск в двенадцать дня, а разговаривал по телефону он… и тут перед глазами Римского возник циферблат его часов… где были стрелки? Длинная… длинная была, была, была… да! Она была где-то между двадцатью и двадцатью пятью минутами… Да, да. А толстая коротенькая показывала один надцать! Да, это было около половины двенадцатого. Так что же это выходит? Что самолет в полчаса покрыл более чем тысячу шестьсот километров?! Нет таких самолетов на свете! Его нет во Владикавка зе! Но что же тогда? А то, что он психически болен! Это несомнен но… Ведь так же и телеграфируют… да, но ведь телеграфируют-то из Владикавказа!!
Что же остается? Гипноз? Действительно Воланд бросил его… какой такой гипноз? Бросать никого путем гипноза за две тысячи верст нельзя! Ему мерещится, что он во Владикавказе! Да-с, ему мерещится, а угрозыску мерещиться не может, угрозыск-то теле графирует с Кавказа! Что же это такое? А вдруг правда… и этот Воланд…
Тут дрожь прошла по телу Римского, и страшным усилием он зада вил в себе последнюю мысль. Злость его давно уже испарилась, тем ная тревога заслонила его сознание, и когда Варенуха поднял голову, то увидел, что лицо финдирекора буквально страшно.
Ручку двери снаружи в это время стали крутить и дергать, слышно было, как курьерша отчаянно закричала:
– Нельзя! Нельзя! Заседание!
Ручка перестала вертеться.
– Он не может быть во Владикавказе! – закричал Варенуха и хлопнул кулаком по столу. Хлопнул он очень уверенно, кричал уве ренно. Но одного в нем не было внутри: именно этой уверенности.
Римский понял, что выражение его лица произвело на админист ратора сильнейшее впечатление; сколько возможно, овладел собою и сказал в телефонную трубку:
– Дайте сверхсрочный разговор с Владикавказом.
«Умно! – мысленно воскликнул Варенуха. – Как же это я не дога дался сразу?..»
Но разговор с Владикавказом не состоялся. Римский положил трубку и сказал:
– Как назло, линия испорчена.
Видно было, что порча линии его особенно сильно расстроила и даже заставила задуматься.
Подумав, он опять взялся за трубку одною рукою, а другой стал за писывать то, что говорил в трубку:
– Примите сверхмолнию… Да… Владикавказ. Угрозыск.. Да. «Се годня около половины двенадцатого Лиходеев говорил мною теле фону на службу не явился и разыскивать его телефонам не можем. Почерк подтверждаю. Меры наблюдения указанным артистом при нимаю. Финдиректор Римский».
«Очень умно», – подумал Варенуха, и тут же в голове у него гряну ло: «Глупо! Не может он быть во Владикавказе!»
Римский же тем временем сделал следующее: он аккуратно сло жил в пачку все полученные телеграммы и копию со своей, пачку эту положил в конверт, заклеил его, надписал на нем несколько слов и вручил его Варенухе, со словами:
– Сейчас же, Иван Савельевич, лично отвези и изложи дело. Пусть они разбирают.
«А вот это действительно умно!» – мысленно воскликнул Варену ха и спрятал в свой портфель пакет. Затем он еще раз на всякий слу чай повертел на телефоне номер Степиной квартиры, прислушался и радостно и таинственно замигал и загримасничал. Римский вытя нул шею, как гусь.
– Артиста Воланда можно попросить? – сладко спросил Варенуха.
– Они заняты, – ответила трубка дребезжащим голосом, – а кто спрашивает?
– Администратор Кабаре Варенуха, – с достоинством сказал Ва ренуха.
– Иван Савельевич? – заорала трубка. – Страшно рад слышать ваш голос! Как ваше здоровье?
– Мерси, – изумленно ответил Варенуха, – а с кем я говорю?
– Помощник, помощник его и переводчик Коровьев, – трещала трубка, – весь к вашим услугам, милейший Иван Савельевич! Распо ряжайтесь мною как вам будет угодно! Итак?..
– Простите… что… товарища Лиходеева сейчас нету дома?
– Увы, нету! Нету! – кричала трубка. – Уехал!
– А куда?
– За город кататься на машине!
– Как? – воскликнул Варенуха. – Ка… кататься? А он не говорил, когда вернется?
– Часика через два предполагал вернуться, – отвечала трубка, – сказал, подышу свежим воздухом и вернусь.
– Так… – растерянно сказал Варенуха, – мерси… Будьте добры передать мосье Воланду, что выступление его сегодня в третьем от делении.
– Слушаю. Как же. Непременно. Всеобязательно. Передам, – от рывисто тарахтела трубка.
– Всего доброго, – удивляясь, сказал Варенуха.
– Прошу принять, – говорила трубка, – мои наилучшие, наиго рячейшие приветы и пожелания. Успехов. Удач. Полного счастья. Всего.
Пораженный манерой переводчика разговаривать, Варенуха по ложил трубку и обратился к финдиректору:
– Ну, конечно! Я же говорил! – вскричал возбужденный админи стратор. – Никакой не Владикавказ, а уехал кататься за город!
