И, выскочив из дверей на шумный угол, швейцар залился злове щим свистом. Публика столпилась вокруг негодяев, и тогда вступил в дело Коровьев.
– Граждане! – вибрирующим тонким голосом прокричал он. – Что же это делается? Ась? Позвольте вас спросить! Бедный чело век, – он указал на Бегемота, немедленно скроившего плаксивую фи зиономию, – бедный человек целый день починяет примуса, прого лодался… Откуда ему взять валюту?
Павел Иосифович крикнул сурово:
– Ты это брось! – и махнул вдаль нетерпеливо. Трель у дверей за гремела отчаяннее и веселей.
Но Коровьев, не смущаясь, продолжал:
– Откуда? Голодный он… Жарко еще… Ну, взял на пробу, горемы ка, мандарин… И вся-то цена этому мандарину три копейки! И вот уж они свистят, как соловьи! А ему можно? А? – И тут Коровьев указал на сиреневого толстяка, у которого на лице выразилось сильнейшее неудовольствие и тревога. – Кто он такой? А? Откуда приехал? За чем? Звали мы его, что ли? Конечно, – саркастически кривя рот, орал бывший регент, – он, видите ли, весь сиреневый, морду разнес ло, он весь валютой набит… А нашему? А? Горько! Мне горько!
Вся эта глупая, нелепая, бестактная и, вероятно, политически вредная речь заставила гневно содрогнуться Павла Иосифовича, но, как это ни странно, в глазах столпившейся публики, и в очень мно гих глазах, вызвала… сочувствие!
А когда Бегемот, приложив грязный продранный рукав к глазу, воскликнул:
– Спасибо, друг, заступился за пострадавшего! – произошло чудо.
Приличнейший тихий старичок, одетый бедно, но чистенько, покупавший три миндальных пирожных, вдруг преобразился. Глаза его сверкнули боевым огнем, он побагровел, швырнул кулечек с пи рожными на пол и крикнул:
– Правда! – детским голосом.
Затем он выхватил поднос, на котором были остатки погублен ной Бегемотом шоколадной башни, взмахнул им и, сбив шляпу с тол стяка, ударил его по голове сверху с воплем:
– У, саранча!
Прокатился такой звук, какой бывает, когда с грузовика сбрасыва ют листовое железо.
Толстяк, белея, повалился навзничь и сел в кадку с сельдью, вы бив из нее фонтан селедочного рассола.
Второе чудо случилось тут же: сиреневый, провалившись в кадку, взмахнул желтыми ботинками и на чистом русском языке, без акцен та, вскричал:
– Убивают! Милицию! Бандиты убивают!
Свист прекратился, в толпе покупателей мелькнули, приближа ясь, два милицейских шлема.
Тогда Бегемот, как из шайки в бане окатывают лавку, окатил из примуса кондитерский прилавок бензином, и пламя ударило кверху и пошло жрать ленты на корзинах с фруктами.
С визгом кинулись бежать из-за прилавка продавщицы, и когда они выбежали, вспыхнули полотняные шторы на окнах, а на полу за горелся бензин.
Публика, с воем, визгом и криками, шарахнулась из кондитерско го назад, смяв Павла Иосифовича и милиционеров, из-за рыбного гуськом с отточенными ножами рысью побежали к дверям черного хода. Сиреневый, выдравшись из кадки, весь в селедочном рассоле, перевалился через семгу и последовал за ними.
Зазвенели и посыпались стекла в выходных зеркальных дверях, а оба негодяя, и Коровьев, и обжора Бегемот, куда-то девались, а ку да – неизвестно. Потом очевидцы рассказывали, что они взлетели вверх под потолок и там оба лопнули, как воздушные шары.
Не знаем – правда ли это.
Но знаем, что через минуту после этого они оба оказались на тро туаре бульвара, как раз у дома тетки Грибоедова.
Коровьев остановился у решетки и заговорил:
– Ба! Да ведь это писательский дом! Я очень много хорошего и лестного слышал про этот дом! Обрати внимание, Бегемот: прият но думать о том, что под этой крышей скрывается и вызревает целая бездна талантов.
– Как ананасы в оранжереях, – сказал Бегемот и, чтобы лучше полюбоваться на кремовый дом с колоннами через отделяющий его сад, влез на основание чугунной решетки.
– Совершенно верно, – согласился Коровьев, – и сладкая жуть подкатывается к сердцу, когда я подумаю, что, быть может, в этом до ме сейчас зреет будущий автор «Дон Кихота», или «Фауста», или, черт побери, «Мертвых душ»! А?
– Страшно подумать, – подтвердил Бегемот.
– Да, – продолжал Коровьев, – удивительных вещей можно дождаться от этого дома, объединившего под своей кровлей не сколько тысяч подвижников, решивших отдать свою жизнь на слу жение Мельпомены, Полигимнии и Талии! Возьмет кто-нибудь из них и ахнет «Ревизора» или «Онегина»!
– И очень просто, – подтвердил Бегемот.
– Да, – продолжал Коровьев и озабоченно поднял палец, – но! Если на эти нежные тепличные растения не нападет какой-нибудь микроорганизм, не подточит их в корне, если они не загниют! А это бывает с ананасами! Ой как бывает!
– Кстати, – осведомился Бегемот, щурясь через дыру в решет ке. – Что они делают на веранде?
– Обедают, – сказал Коровьев, – добавлю к этому, дорогой мой, что здесь очень недурной и недорогой ресторан. А я, между тем, ис пытываю желание выпить большую ледяную кружку пива.
