Гость в треснувшем пенсне совершенно одобрял предложения ко мандира брига, благожелательно сверкало стеклышко его пенсне.
Обедающий за соседним столиком известный беллетрист Петра ков-Суховей с супругой, доедающий свиной эскалоп, со свойственной всем писателям наблюдательностью заметил ухаживания Арчи бальда Арчибальдовича и очень удивлялся. А супруга его, почтенная дама, просто приревновала пирата и даже ложечкой постучала… по ра, мол, и мороженое подавать! В чем дело?
Однако, послав Петраковой обольстительную улыбку, Арчибальд Арчибальдович направил к ней официанта, чахоточного вида тоще го человека, а сам не покинул своих посетителей. Ах, умен был Арчи бальд Арчибальдович. И наблюдателен, пожалуй, не похуже, чем и сами писатели. Он слышал о сеансе в Варьете, слышал – и мимо не пропустил слово «клетчатый»… догадался о том, кто его посетители! А уж догадавшись, конечно, ссориться с ними не стал. Софья Пав ловна тоже хороша! Вздумала преграждать им путь на веранду!.. Да, впрочем, что с нее спрашивать!
Надменно тыча ложечкой в раскисавшее сливочное мороженое, Петракова-Суховей злыми глазами глядела, как столик перед двумя, одетыми как шуты какие-то, обрастал яствами. Вымытые до блеска салатные листья торчали из вазы со свежей икрой, миг… и появи лось на специально пододвинутом отдельном столике запотевшее ведерко…
Лишь убедившись в том, что сделано по чести, лишь тогда, когда в руках официанта прилетела сковорода, на которой что-то ворча ло, Арчибальд Арчибальдович позволил себе покинуть двух загадоч ных посетителей, да и то предварительно шепнув:
– Извините… на минутку… лично пригляжу за филейчиками… – Он отлетел от столика и скрылся через внутренний ход ресторана.
Если бы кто-нибудь проследил его дальнейшие действия, они, не сомненно, показались бы наблюдателю странными.
Арчибальд Арчибальдович отправился в кладовку, открыл ее сво им ключом, закрылся, вынул из ларя со льдом осторожно, чтобы не запачкать манжет, два увесистых балыка, запаковал их тут же в газет ную бумагу, и веревочкой перевязал, и в сторону отложил. Затем ря дом в комнатке проверил, на месте ли его пальто на шелковой подклад ке и шляпа, и лишь после этого действительно отправился в кухню, где повар уже получил повеление относительно филейчиков.
Нет, странного ничего не было в действиях Арчибальда Арчи бальдовича. Просто он обладал очень хорошим чутьем, и оно ему го ворило, что обед двух посетителей будет хоть и роскошен, но непро должителен. И оно его не обмануло. В то время как Коровьев и Беге мот чокались второй рюмкой прекрасной холодной московской двойной очистки водки, появился на веранде потный, взволнован ный хроникер Боба Кандалупский и подсел к Петраковым. Положив свой разбухший портфель на столик, Боба немедленно всунул свои губы в ухо Петракову-Суховею и зашептал в это ухо какие-то очень соблазнительные вещи. Мадам Петракова, изнывая от любопытст ва, и свое ухо подставила к пухлым масляным губам Бобы.
Воровски изредка оглядываясь, Боба шептал, и можно было слы шать отдельные слова, вроде:
– Клянусь… на Садовой… не берут пули… пули… пули… да, гово рю, пожар… пули…
– Вот этих бы врунов, которые распространяют слухи… Ну, ни чего, их приведут в порядок, – сказала сурово Петракова, – какие враки!
– Пули… пожар… по воздуху… – шептал Кандалупский, и не подо зревая, что те, о ком рассказывает, сидят рядом с ним.
Из внутреннего хода ресторана на веранду стремительно вышли трое мужчин, все в гимнастерках, с туго перетянутыми ремнями та лиями, в крагах, с револьверами в руках. Передний крикнул звонко и страшно:
– Ни с места!
И все трое подняли револьверы в направлении Коровьева и Беге мота. Коровьев встал из-за стола, и тотчас загремели выстрелы.
Из примуса ударил столб огня, и мгновенно занялся тент над ве рандой. Коровьева и Бегемота не оказалось за столиком. Как бы зия ющая пасть с черными краями появилась в тенте, и огонь поднялся до крыши грибоедовского дома. Лежащие на окне второго этажа папки с бумагами в комнате редакции вдруг вспыхнули, за ними схва тило шторы, огонь пошел внутрь теткиного дома.
Выскакивая из-под пожираемого огнем тента, по асфальтовым дорожкам сада к чугунной решетке, откуда пришел в среду вече ром первый вестник несчастья Иванушка, бежали недообедавшие писатели, официанты, Софья Павловна, Боба, Петракова и Пет раков.
Через боковой ход, выводящий в переулок, не спеша, с двумя ба лыковыми бревнами в газетах, уходил Арчибальд Арчибальдович.
– Все это хорошо и мило, – говорил мастер, сидя на диване, – но дальше получается полнейшая чепуха… Ведь подумать только…
Разговор шел на закате солнца. Окошко подвала было открыто, и если бы кто-либо заглянул в него, очень удивился бы, настолько странно выглядели разговаривающие.
