Маргарита была в черном плаще, надетом прямо на голое тело, а мастер в больничном белье. Происходило это оттого, что Марга рите нечего было надеть, все ее вещи остались в особняке в переул ке у Сивцева Вражка, а мастер, у которого оба костюма находились в полном порядке в шкафу, как будто он никогда и не уезжал, одевать ся не хотел. Настолько он был изумлен происшествиями предыду щей ночи. Правда, он был выбрит впервые за полтора года (в клини ке ему бородку подстригали машинкой).
Вид средняя комната имела тоже странный. На круглом столе был накрыт обед, и среди закусок стояло несколько бутылок. Все это не известно откуда взялось.
Проспав до шести часов субботнего вечера, и мастер, и Маргарита почувствовали себя совершенно окрепшими, и только одно давало знать о вчерашних приключениях. У обоих немного ныл левый висок.
Со стороны же психики изменения произошли величайшие, как убедился бы всякий, кто мог бы подслушать разговор в подвальной квартире. Но подслушивать его было некому. Дворик был пуст. Все сильнее зеленеющие липы и ветла за окном источали весенний за пах, по полу медленно, но неуклонно полз последний, залетевший в подвал.
– Да, – говорил мастер, – подумать только… – Он сжал голову ру ками. – Нет, послушай: ты серьезно уверена, что мы вчера были у са таны?
– Совершенно серьезно, – ответила Маргарита.
– Кончено, – горестно сказал мастер, – теперь налицо вместо одного сумасшедшего – двое. И муж, и жена!
Он приподнялся, возвел руки к небу и закричал:
– Черт знает что такое!
Вместо ответа Маргарита захохотала, болтая босыми ногами, по том закричала:
– Ты посмотри, на что ты похож. Ой, не могу!
Отхохотавшись, пока мастер стыдливо поддергивал больничные кальсоны, Маргарита стала серьезной.
– Ты сейчас сказал правду невольно, – заговорила она, – черт знает, что такое, и все устроит! – Глаза ее вдруг загорелись, она вско чила, затанцевала на месте и прокричала: – О, как я счастлива! О, как я счастлива! О дьявол! Милый Воланд!
После этого она кинулась к мастеру и, обхватив его руками за шею, стала целовать его в губы, в нос, в щеки. Вихры неприглаженных волос прыгали у того на лбу, и щеки загорались под поцелуями.
– Ты – ведьма! – сказал, отдышавшись, мастер.
– А я и не отрицаю, – ответила Маргарита, – я – ведьма и очень этим довольна.
– Марго! Умоляю тебя, – начал мастер, – поговорим серьезно.
– Ну, поговорим, – совершенно несерьезно ответила Маргари та, и закурила, и стала пускать дым в косой луч солнца.
– Ну хорошо, – говорил мастер, – меня украли из лечебницы… Допустим… Вернули сюда… Но ведь меня хватятся и, конечно, най дут… Этот Алоизий… И вообще, чем мы будем жить?.. Ведь я забочусь о тебе, пойми!
В этот момент в оконце оказались ботинки и нижняя часть брюк в жилочку. Затем эти брюки согнулись, и солнечный луч заслонили колени и увесистый зад.
– Алоизий! Ты дома? – спросили колени.
– Вот, начинается… – шепнул мастер.
– Алоизий? – обратилась Маргарита к коленям. – Его арестовали вчера. А кто его спрашивает? Как ваша фамилия?
В то же мгновение колени и зад пропали из окна, стукнула калит ка. Все стихло. Маргарита повалилась на диван и захохотала так, что слезы покатились у нее из глаз.
Когда она утихла, она заговорила серьезно и, говоря, сползла с дивана, подползла к коленям мастера и, глядя ему в глаза, заговори ла, обнимая колени:
– О, как ты страдал! Как ты страдал, мой бедный. Смотри, у тебя седые нити и вечная складка у губ. Не думай, не думай ни о чем! Я умо ляю тебя! И я ручаюсь тебе, что все будет ослепительно хорошо! Все.
Верь мне!
– Я ничего не боюсь, пойми, – ответил ей шепотом мастер, – по тому что я все уже испытал. Меня ничем не могут напугать, но мне жалко тебя, моя Марго, вот почему я и говорю о том, что будет… Твоя жизнь… Ты разобьешь ее со мною, больным и нищим… Вер нись к себе… Жалею тебя, потому это и говорю…
– Ах, ты, ты, – качая растрепанной головой, шептала Маргари та, – ах ты, несчастный маловер!.. Я из-за тебя нагая всю ночь тряс лась, глядя на удавленных, зарезанных, я летала вчера, я полтора го да сидела в темной каморке, читала только одно – про грозу над Ершалаимом, плакала полтора года, и вот, как собаку, когда пришло твое счастье, ты меня гонишь? Я уйду, но знай, что все равно я всю жизнь буду думать только о тебе и о Понтии Пилате… Жестокий ты человек. – Она говорила сурово, но в глазах ее было страдание.
Горькая нежность поднялась к сердцу мастера, и, неизвестно по чему, он заплакал, уткнувшись в волосы Маргариты. И она, плача, шептала ему, и пальцы ее бродили по вискам мастера.
– Нити, нити! На моих глазах покрывается серебром голова, ах, моя, моя много страдавшая голова!.. Глаза, видевшие пустыню, пле чи с бременем… Искалечили, искалечили. – Ее речь становилась бессвязной, она содрогалась от плача.
Луч ушел из комнаты, оба любовника, наплакавшись, замолчали. Потом мастер поднял с колен Маргариту, сам встал и сказал твердо:
