Евин молча слушал эти разговоры и приходил к выводу, что окружающие его люди совершенно не понимают, где находятся, и что завтра их могут убить. Они веселились и строили планы на будущее, которого возможно и не будет. Петр презирал их за то, что они отлеживались здесь – бодрые и довольные, в то время, как остальные погибали за Родину. «Многие попали сюда по собственной глупости и неосторожности, – думал он. – И вот они с чувством исполненного перед Отечеством долга прохлаждаются здесь, рассказывают друг другу, чем будут заниматься после войны, байки травят. А что после войны буду делать я, я – настоящий герой, который потерял в бою ноги? Я превратился в искалеченный кусок мяса, который с трудом можно назвать человеком, не то, что мужчиной. Чем я буду зарабатывать себе на жизнь, если не сдохну от голода или гангрены? Куда меня возьмут? Разве что на почту – письма принимать, да и то вряд ли. Никто не захочет связываться с инвалидом без обеих ног. Меня же придется катать на коляске. Лучше бы я сгорел тогда в этом гребаном тракторе…».
Мысли Петра оборвал смех, раздавшийся в дальнем углу больничного двора.
Из обрывков долетевших до него фраз Евин понял, что писали письмо Гитлеру:
- Мы, правнуки и внуки славных и воинственных запорожцев земли Украинской, которая теперь входит в Великий Советский Союз, решили тебе, проклятый палач, письмо это написать, как писали когда-то наши прадеды и деды, которые громили врагов Украины… Ты, подлый иуда и гад, напал на нашу Краину и хочешь забрать у нас фабрики и заводы, земли, леса и воды и привести сюда баронов, капиталистов… Этому никогда не бывать! Мы сумеем за себя постоять... Не видать тебе нашей пшеницы и сала... хотя у тебя морда свиняча и свинская удача…
«Глупые люди, – подумал Евин, – пишут письмо, адресат которого никогда не прочитает, что в нем нацарапано. Ради хохмы. Зачем? Для этих шутов война – веселье, а со мной она вон что сделала. Этих гадов скоро комиссуют, некоторых отправят обратно на фронт. А что со мной будет? Что будет с матерью, когда она увидит меня такого? Господи, за что я так страдаю?..».
Однажды днем, когда его соседи в очередной раз рассуждали о том, чем будут заниматься после войны, и какое скоро наступит счастливое время, Евин не выдержал и закричал:
- Вы мне все надоели, глупые, глупые люди! Сколько можно болтать о завтрашнем дне, который никогда не наступит?
- На что вы злитесь, молодой человек? – удивленно спросил его Семен Давидович. – Мы, кажется, вас ничем не обидели. Если вам мешают идти на поправку наши дружеские беседы, можно было сказать об этом спокойно, без лишних эмоций.
- Мне ваша глупость мешает! – закричал Петр. – Я пострадал за Родину, я отдал ей свои ноги! А что ей отдали вы? Молчите? Я вас презираю!
- Мы ни в чем не виноваты перед вами, – совершенно спокойно ответил Семен Давидович. – То, что вы лишились в бою ног, – говорит о вашей храбрости, но не дает вам право обвинять окружающих в своей трагедии. Поверьте, никто из нас не желал вам такой участи. Это судьба, ничего не поделаешь. Да и вы, в конце концов, живы, что самое главное, на мой взгляд.
- Вам хорошо рассуждать о фатуме в вашем положении, а мне что прикажете делать?! Я лишен этого вашего светлого будущего! Я всего лишен! – Петр с трудом повернулся на живот и с головой накрылся покрывалом. От обиды у него к глазам подкатили слезы, и он, стиснув зубы, начал плакать, уткнувшись лицом в подушку. В этот момент Евин ненавидел все, что его окружало – сам госпиталь, больных, врачей, войну, вселенную… «Все напрасно, – думал он. – Жизнь кончилась, толком не успев начаться».
В дальнейшем Евин стал срываться все чаще. Он уже не сдерживал своих эмоций и ругался без особых причин. На Петра находили приступы ярости, и он до хрипоты в голосе обвинял больных за их, по его мнению, трусость. Врачам пришлось прописать Евину успокаивающее, чтобы остудить его ненормальный пыл. Вскоре на Петра перестали обращать внимание. Единственным человеком, который изредка все же говорил с ним, была Галя, но и она обходилась лишь парой дежурных фраз, когда делала Евину уколы, приносила утку или меняла повязки.
Пришла осень. И хотя днем было все еще жарко, ночи стали невыносимо холодными. Петр страшно мерз под легким покрывалом, особенно когда ветер дул со стороны моря. Володю Меркулова выписали из госпиталя и направили на фронт, и Галя перевелась в санчасть поближе к любимому. Это окончательно выбило Евина из равновесия. Он перестал нормально спать, не помогало даже снотворное. Теперь делать укол приходила старушка-медсестра баба Зина. Из-за слабого зрения она часто промахивалась мимо вены, и под кожей от вводимого лекарства надувался пузырь. От этого Евин испытывал страшную боль. Однажды он не сдержался и когда, в очередной раз, баба Зина оплошала, Петр закричал на нее:
- Ты – старая развалина, уйди от меня, у тебя руки растут из того места, на котором сидят! Я ненавижу тебя! Карга!
Сказав это сгоряча, Евин потом очень жалел о своей несдержанности, но извиниться перед медсестрой ему не позволяла гордость.