Баба Зина оказалось злопамятной и очень вредной старушкой. Она стала намеренно делать Петру уколы так, чтобы проколоть вену и ввести лекарство под кожу. Баба Зина часто забывала поменять намоченную Евиным постель, от чего ночью он мерз еще сильнее. Сказать вслух о том, что он обмочился, Евин стеснялся, поэтому покорно ждал, когда медсестра сама подойдет к нему. От постели Петра стало невыносимо вонять, и соседи по больничному двору попросили главврача перенести Евина куда-нибудь подальше. После недолгих уговоров Стравинский приказал убрать матрас Евина за сарай, поближе к туалету. Там, по мнению доктора, запах, издаваемый Петром, должен был гармонично слиться с вонью от отхожего места и перестать мешать больным спокойно идти на поправку.
О Евине, конечно, не забыли, его по-прежнему кормили три раза в день, давали лекарства и иногда меняли белье. Но поскольку занималась этим баба Зина, то мокрая постель, холодный чай и невыносимые уколы продолжали его преследовать. Сначала Евин злился, кричал и материл медсестру за ее забывчивость и глупость. Но вскоре им овладело безразличие. Он покорно поплыл по течению жизни, уже не пытаясь протестовать и жалеть себя.
Все чаще по радио передавали тревожные сообщения о возможной сдаче города врагу. Среди больных постепенно нарастала паника. Все были уверены – оборона Одессы скоро будет сломлена, но в глубине души надеялись на то, что город все же удастся отстоять. Более-менее способных держать оружие отправляли на передовую, но в госпитале их места быстро занимали вновь прибывшие. Постоянная суета, стоны раненых и слышные вдалеке взрывы создавали в госпитале подавляющую атмосферу. Баба Зина все реже стала подходить к Петру. Случалось, что целый день она не приносила ему утку и Евин был вынужден терпеть до тех пор, пока о нем все же не вспомнят. Вскоре мочевой пузырь не выдержал – Евин стал просто мочиться под себя, иногда даже не замечая этого. Кормить тоже почти перестали. Однажды Петр двое суток пролежал в мокрой постели голодный. Евин никого не звал, не жаловался, а просто лежал молча, надеясь на скорую смерть.
Вечерами в больничном дворе становилось тихо. Стараясь ничего не упустить, все вслушивались в слова диктора, который вещал о последних событиях. Больные и врачи с замиранием сердца слушали эти сводки, надеясь, что страшная беда, так неожиданно и близко подобравшаяся к ним, также быстро уйдет.
«…В последние дни наши войска вели бои с противником на всем фронте и особенно ожесточенные – на Вяземском, Брянском и Калининском направлениях. После ожесточенных боев наши войска оставили город Мариуполь.
На Западном фронте немцы потеряли убитыми и ранеными не менее тринадцати тысяч солдат и офицеров…»
До Евина доносились взволнованные голоса больных:
- Если немцев тринадцать тысяч полегло, то сколько тогда наших уже погибло?
- Как минимум раза в полтора больше!
- …Мариуполь оставили…
- Одессу мы им не отдадим!..
- Да что мы можем?..
- …ничего, сейчас и безногих будут на фронт отправлять…
Между тем, Одесса готовилась к эвакуации. В срочном порядке вывозилось мирное население, военные и боевая техника. Пациентов госпиталя тоже готовили к перевозке, но пока никто, даже медперсонал, точно не знал, когда именно они покинут город.
Приближалось время отбоя и Евин, закрыв глаза, попытался уснуть. Ужин сегодня принесли на редкость вовремя, поэтому настроение у Петра было приподнятое. Последние два дня он вообще как-то преобразился. Видимо, сказывалась его уединенность: в относительно спокойной обстановке он многое успел переосмыслить. А, может, причина была в том, что бабу Зину заменила другая медсестра, которая относилась к Петру с терпением и заботой, и кошмар с мокрой постелью и остывшей едой, наконец-то, закончился. На Евина нашло спокойствие и даже некая умиротворенность. Он быстро провалился в сон.
Ночью Петру снились Галя и Меркулов. У них была свадьба, проходившая почему-то в госпитале, на которую они пригласили медперсонал и всех больных. Гости весело кричали, пели песни, некоторые танцевали. На Гале было красивое белое, с кружевными узорами, платье, расшитое жемчугом. Оно было настолько коротким, что стройные Галины ножки виднелись почти полностью. Вырез декольте, тоже достаточно глубокий, еле прикрывал ее пышную грудь. Меркулов зачем-то надел больничную пижаму, а на шею повязал ярко красный галстук. Во сне от него страшно воняло навозом.