Девяностые — как, может быть, никакое другое мирное десятилетие, — походили на войну. Не на послевоенные годы с неизбежной разрухой, что было бы как раз объяснимо, а именно на войну — вялотекущую на фронтах, «окопную», но бушующую в тылу — со стремительными социальными лифтами (и бездонными шахтами) для одних, с элементарным выживанием для других и, конечно же, с пиром во время чумы для третьих. Потоки беженцев, мигрантов и «челноков»; массовый захват чужого жилья и «ничьих» предприятий (а потом и месторождений); телевизионные сводки из коридоров власти, как с поля боя; борьба организованной преступности с беспредельной; малиновые пиджаки как мундиры и золотые цепи как ордена; вразнос торгующая водкой, табаком и всепрощением Церковь и толпы целителей, знахарей, проповедников Белой Девы и конца света. Принцип «Умри ты сегодня, а я завтра!»; сугубо риторический выбор между ворами и кровопийцами; жизнь во мгле и, естественно, чуть теплящаяся надежда на то, что любая война когда-нибудь да кончается. Собственно говоря, этим и взяли те, кто в конце десятилетия мастерски разыграл карту «Путин», — имя Ельцина означало продолжение самоубийственной для страны кампании на всех фронтах сразу, — и любой, кто пришел бы ему на смену, любой анти-Ельцин сулил мир. Похабный (по ленинскому слову), но мир. И того, что анти-Ельцина вытащили из ельцинского рукава, просвещенная публика предпочла не заметить. А непросвещенная — тем более.
Когда говорят пушки, музы молчат, и в странную войну 1990-х музы мычали. Это не было голодным мычанием, но не было и сытым: торопливый в своей бесконечности налет Гуляй-поля на фуршетные флеши и буфетные редуты расслабившихся победителей. «Бутербродные» журналисты — и сливные бачки спецслужб — и важняки от Гусинского с Березовским. «Открытое общество» Джорджа Сороса обучало нас честной жизни и требовало за науку изрядный откат. Международные поэтические биваки лучше в Лондоне, но на худой конец хотя бы в Хельсинки. Конвертируемое литературоведение: Бродский, Довлатов, Набоков. Конвертируемое кино Лунгина. Правильное пиво по телевизору и правильные менты на «Ленфильме». Оккупационная марка, «у. е.» и «деревянные» керенки.
«Патриотическая» пресса называла это Временным Оккупационным Режимом (ВОР), но оккупанты не церемонились бы рубить хвост по кусочку. Режим был компрадорским и, разумеется, мародерским; рыба гнила с головы, и дух вельми спертый стоял на Садовом кольце и шибал на Бульварном, хоть и впрямь выноси святого из Мавзолея. Армия распродавала оружие, чиновники — казну, ученые — гостайну, директора заводов — станки и сырье, рабочие — гайки и шестеренки, крестьяне валили электролинии. У деятелей искусства поначалу не покупали ничего, и они пребывали в растерянности, а отец и сын Михалковы и вовсе — в политической оппозиции.
В растерянности пребывали все, кроме телевидения. Девяностые стали его Аустерлицем, и только к концу десятилетия обозначилось Ватерлоо. «НТВ» победило Зюганова и проиграло войну в Чечне, «ОРТ» уничтожило Примакова, «РТР» породило Швыдкого. Но дело даже не в этом: виртуальное (сказочное, сновидческое) пришло на смену реальному; телесон стал ярче жизни, а потом стал жизнью: если тебя нет в ящике, значит, тебя не существует в природе, — Леня Голубков в обнимку с Клавой Шиффер, и Собчак с Пугачёвой, и наполеонистый Киселёв, и нахрапистый Невзоров, и бессмысленно проблеявший целое десятилетие Явлинский. «Пирамиду» перенесли на голубой экран и обрушили на наши головы прямо с него. Объявили мир в стране, как барон Мюнхгаузен объявил войну Англии.
Девяностые закончились почти по Элиоту: не взрывом, а пшиком. Закончились не как война, но как сон о войне — облегчением в первую минуту по пробуждении. Но это был сон во сне, и происходящее в 2000-е — ничуть не меньшая и ничуть не менее гротескная фантасмагория. Тогда нам снилась война, теперь снится мир, и у нас по-прежнему ничего не болит. А если по пробуждении у тебя ничего не болит, значит, ты умер. Но мы не умерли — мы всего-навсего не проснулись.
кинорежиссер
1947–2009
«Мы все оказались в эпицентре землетрясения»
