...В 1990–1991 году мы с Илюшей Пигановым и Таней Друбич решили создать такое место для своих. Ну, место, клуб, что ли, куда могли бы ходить мы сами и какие-то люди не то чтобы одной с нами группы крови (такого идеа- лизма не было), но по меньшей мере нам не враждебные. Это была серьезная проблема того времени. В советские годы это решалось само собой: тут мы, а там вы. В 1990-е все смешалось, и это смешение было агрессивное: без спроса и без уточнения согласия. Не то чтобы бизнес, конечно. Выбрали мы для этого дела какой-то Дворец культуры, и там было помещение, где прежде проходили разные торжественные мероприятия. Называлось оно «Актовый зал». Мы сделали там черный пол, стены покрасили белой краской. Купили барную стойку, пластиковые столики. А в центре я придумал круглый стол, и на этом столе все танцевали. Музыку принесли сами, сами покупали напитки и продавали их с наценкой, чтобы платить охраннику. Охранник был условный, он работал когда-то в милиции, инвалид. Уже через неделю в этом месте можно было встретить посольских работников, журналистов, художников, фотографов, просто довольно большое количество нормальных людей.
— Какая реклама... Просто другого такого места в Москве не было. Бывало, что одни и те же люди приходили каждый день, разговаривали. Танцевали. Обсуждали дела. У нас был фейсконтроль на интуитивном уровне. Потому что все дело было в том, чтобы приходить туда, где можно не бояться перестрелок, и чтобы противно не было. Без малиновых пиджаков, цепей в три обхвата и жирных загривков. Я что-то такое чувствовал. Какую-то тревогу. По тем временам убить человека стоило примерно блок сигарет Marlboro, и инициатива без крыши была абсолютно наказуема. Нас в покое не оставят, говорил я. Таня безмятежно хлопотала по благоустройству нашего маленького пристанища для своих; она считала, что поскольку она ангел, и денег у нее нет, то никому не придет в голову нас обижать. Однажды (она как раз была в отъезде) в зал вошли четыре субъекта, внешность которых не оставляла ни малейших поводов для иллюзий. Молодые, крепкие такие, в тех самых пиджаках. В какой-то момент я услышал: «Эй! Кто тут главный?» Я подошел. «Скажи своим, чтобы налили». Я спросил: «А вы за то, что выпили, заплатили?» — «А ты что, хочешь, чтобы мы заплатили?» Я сказал: «Я не хочу, чтобы вы заплатили. Я хочу, чтобы вы выпили и ушли». Им поставили бутылку водки, они продолжали пить. Потом я услышал крики и удары. Оказывается, Мазаев сказал одному из них: «Ты бандит, и твое место — в тюрьме. А я артист, и делаю, что хочу». Тогда они стали его... нет, не бить — просто убивать. Люди, сидевшие за другими столиками, сбились в такую жалкую кучку в углу. Я раньше не мог себе представить, что люди могут внезапно стать такими маленькими. Я схватил одного из этих бандитов за ноги. И он мне сказал: «Если вызовешь милицию, убьем всех сразу. Если шевельнешься, тебе — *****ц». Я говорю: «Уходите, мне не нужны ваши извинения». Они говорят: «Какие извинения! Скажи спасибо, что живой». Через некоторое время мне позвонил человек, какой-то над ними главный. Он извинился. Я принял извинения с условием, что больше не услышу его голоса. Он сказал, что хочет защищать нас. Я рассмеялся. Он сказал, что хочет вложить деньги. Я вежливо отклонил это предложение. Он объяснил мне, что либо с ними, либо придут другие. Вот тут я не мог с ним не согласиться. Так бесславно завершилась моя попытка соединить искусство с бизнесом.
— Я снимал в это время «Прорву» с такими же людьми, только они не убивали... Убедился, что спасает только отсутствие страха. А если они чувствуют, что ты их боишься, то тебе конец. Они сегодня будут тебя так, завтра — так. Если же их не бояться, ты им неинтересен. С ними очень многие заигрывали. Искали знакомства, дружбы, расположения. Никакой силы в них не было на самом деле, была игра в силу, игра на грани пародии. Я это знал, потому что вырос во дворе, где хулиганы в одночасье становились бандитами. И они все были трусы, актеришки. Единственное, что в них было страшного — внутренний беспредел. Один раз убил человека, другой раз, и дальше он — хозяин жизни. Потому что пути назад нет.
Черта перейдена. Это такое последнее изгойство, которое порождает чувство превосходства над другими: вам чего-то нельзя, а мне уже все можно.
