— Понимаете, я бы, возможно, предъявил 1990-м годам гораздо более суровый счет, если бы не видел, что пришло им на смену. Тогда мы все были в эпицентре землетрясения — такое немногим поколениям выпадает на долю. Баллы запредельные. В один день делались состояния, исчисляемые баснословными суммами, и в один же день они обращались в прах. По карьерной лестнице в считанные минуты взлетали на небоскребную высоту и так же стремительно скатывались оттуда на самое дно. Образ жизни, характеры людей, их внешний вид менялись, как в калейдоскопе: сегодня безликий обыватель, завтра рисковый воротила, послезавтра хозяин жизни. И все то же самое в обратной последовательности. В сущности, время было хорошо тем, что у каждого был свой шанс и свой выбор: занять оборону, перейти в наступление, сдаться на милость, настаивать на своем, присоединиться к чужому... В чем еще не откажешь 1990-м — в яркости красок, в предельной выразительности проявлений. Если уж тогда были аферисты, так это были аферисты, мажоры так мажоры, воры так воры, труженики так труженики. А теперь не отличишь ни бандита, ни чиновника, ни художника, ни директора торговой сети: все в костюмах, все при галстуках, все читают «Код да Винчи» и хрустят в кинотеатре попкорном. Все менеджеры. Вот это уже приобретение нового времени и это уровень современного миропонимания. Не только в нашей стране, не только в нашей.
философ, писатель
*1956
Русский лес в конце столетия
СОФИЯ
Псковская губерния, Северо-Запад, медвежий угол недалеко от Чудского озера. Зимой около деревень бродят волки, иногда таскают собак, режут скот — кроме электричества и антенн над черными избами за сто лет мало что изменилось. Когда в начале 1990-х рухнули колхозы и совхозы, жизнь как-то совсем замерла, затихла. Старые грузовики и трактора сгнили и развалились. Фермерство в зоне рискованного земледелия не прижилось: нескольких новых «кулаков» обложили такими налогами, что они быстро исчезли.
Только бобров, зайцев и волков стало больше, а рыжих псов стали называть «чубайсами»... Люди живут лесом, огородом, ловят рыбу сетками, на лесных дорогах появились телеги с чахлыми лошаденками... Прямо у большака на холме над селом — высокая деревянная церковь конца XVII века, недавно обновленная, покрашенная, сверкает крытыми жестью куполами. Здесь все настоящее — церковь намолена, дух — ветхий, кондовый, батюшка — старый, исконный, служит здесь лет тридцать, ходит босиком по дощатому полу, проповеди читает, как при Никоне, вслушаешься — голова идет кругом.
На воскресной литургии народу человек двадцать. Пожилой местный интеллигент, двое городских, работающих при церкви, десяток старух, несколько женщин помоложе, дети, подростки. Местных мужиков нет совсем, в церкви бывают только на крестинах, свадьбах или поминках.
В лесной деревне верстах в пяти от села живет Николай — бобыль лет пятидесяти с крестообразным шрамом на большом лбу, человек нормальный, но немного «не от мира сего», считай, деревенский юродивый. Живет в избушке без фундамента, в которой головой стукаешься о потолок. Не хватило леса, двух венцов недоложили: «Да зачем мне одному, — машет он рукой, — все равно помирать...» Он всем помогает, почти бесплатно вскапывает огороды, пьет не часто, словом, разительно отличается от остальных. «Да у него ж дырка в голове», — сокрушенно говорит его мать, баба Шура, лет девяноста от роду. С виду — обычный мужик, по-своему красивый, живет на инвалидную пенсию. В меру ленив, мечтателен, любит порассуждать, никогда не охотится, не ходит на рыбалку. В нем есть что-то очень застенчивое, то, что по необходимости приходится скрывать. И душа у него, по Тертуллиану, «по природе — христианка».
Когда-то в их роду были священники, и, возможно, эти забытые корни еще существуют в нем, но при этом он не без гордости заявляет:
— В судьбу я, конечно, верю, но воще-то я — етеист.
Мужик должен охотиться, рыбачить, ходить в баню, пить, блевать, драться, колотить свою бабу или даже из-за внезапной беспричинной ревности пристрелить ее из двустволки, сесть в тюрьму — все это законное, мужское. Но если он отправится в церковь, будет молиться, он тотчас же утратит свою идентичность, потеряет мужескую силу, «обабится»... И состояние «мужского мира» после падения большевизма выглядит даже не дохристианским, а доязыческим — царством первобытных верований, фетишей, тотемов и табу.
Грехопадение произошло, человек изгнан из рая, но до поклонения стихиям — солнцу, дождю, ветру, земле — он еще не поднялся.
ПАНТЕИЗМ
