Начало июля, тишина, жара, безветрие. Вчерашний ливень глубоко промочил землю, огороды прополоты, солнце в зените, аист осторожно бродит на лугу перед домом, кажется, что все в округе спит. Надо работать, писать, усилием воли сосредоточить сознание, но вместо концентрации оно растекается, плывет, душа теряет свои границы и сливается с этой травой, замершими березами, с этим небом, неподвижным душным воздухом. Человек пропадает, растворяется, полный паралич воли, исчезновение желаний, мыслей, чувств: ты и мир — одно. Притом каждый простейший акт, каждое действие полно значительности — принес воды, скосил траву, выкупался в реке — и больше ничего не нужно. Состояние, похожее на счастье, которое, если верить венскому психоаналитику, человеку труднее всего долго переносить.
По тропинке вдоль забора идет Коля с ведром за водой, возвращается... Через час с одним ведром идет к колодцу снова.
— Зачем ты с одним ведром ходишь, — кричу я, — можно же сразу два принести!
Он ставит ведро на землю, вытирает со лба пот.
— Ну принесешь два ведра, а потом что делать? — как будто с легкой обидой на жизнь говорит он. — А так принесешь одно, а потом через час еще сходить можно... Давай покурим, что ли...
Подходит, садится рядом на скамейку, затягивается «Примой».
— Эх, жара, — говорит он, вздыхая.
— Да, жара и безветрие, — отвечаю я.
— Безветрие, и вишь, как пáрит, к вечеру, наверное, снова дождь будет...
— Да, похоже на то... пáрит сильно.
— Хорошо, поливать не надо будет.
— Да, поливать не надо.
Пауза.
— Ну, пойду дальше, — говорит он, — к Федюне зайду...
— Зачем?
— Да дело есть... Посидим, покурим...
ПРАВОСЛАВНАЯ ЭТИКА И ДУХ КАПИТАЛИЗМА
«Лампочка Ильича» зажглась в этих местах лишь в начале 1970-х, а телевизоры появились еще позднее. На рубеже 1990-х все смотрели латиноамериканские сериалы, потом российские. Московские политические страсти (кроме, пожалуй, дефолта) как-то проходили мимо. Впрочем, о колхозах часто вспоминали — теперь работы-то не стало совсем. Октябрьской бойни 1993-го почти не заметили — кто с кем воюет, непонятно: какая-то марсианская жизнь по телеку. Существует ли все это на самом деле, кто знает?..
В середине 1990-х начали привозить видеомагнитофоны. Боевики, триллеры, ужастики Коля совсем не жалует, любимый жанр — мелодрамы, а из режиссеров — Тинто Брасс. «Ох, ну жизнь — сочная, итальянская!» — с легкой завистью говорит он. И у Николая возникла мечта — скопить деньги на «видик» и открыть видеосалон, начать собственное дело.
Всем известно, что в деревне денег нет и кредит взять негде. Но если они появляются, потратить их не на что, а сохранить очень сложно. Когда охают над сельской нищетой, не понимают, что деньги, даже в небольшом количестве, для деревенской жизни чаще зло, чем добро. Немногие «крепкие мужики», обустраивающие свое хозяйство и умеренно пьющие, — в основном люди полугородские. В той или иной степени они прошли через городскую жизнь: для них «золотой телец» не так опасен.
В середине лета в окрестных деревнях начинается «золотая лихорадка» — народ носится по лугам и лесам, собирает лисички и сдает их скупщикам. Это единственное время в году, когда за день можно заработать триста—семьсот рублей, для деревни деньги огромные (в Европе, куда лисички везут через Эстонию, их стоимость возрастает в двадцать—тридцать раз). Но сумма в 2000–3000 рублей может стать роковой, ибо люди здесь не просто пьют, а в буквальном смысле пьют до смерти. Однажды Николай собрал лисичек больше чем на тысячу и отправился на велосипеде сдавать их за пять верст в большое село. Там он встретил приятелей и от душевных щедрот решил их угостить. Малопьющий Коля угощал их так долго, что в конце концов напился сам. Пил дня три, пропил все деньги, потом и велосипед тоже и вернулся пешком весьма в истощенном состоянии, но, слава богу, живой.
МЕССИАНИЗМ
Однажды Колю спросили: что бы ты сделал, если бы у тебя было много денег? Подумав некоторое время, он ответил: «Я бы поехал в Грецию». — «Почему именно в Грецию?» — «Там тепло, там море, — сказал он. И после некоторой паузы добавил: — И там гречанки такие злые, почти как цыганки». — «Ну и зачем же туда ехать, если они такие злые?» — «А я бы им показал, какой я добрый!..»
Баба Шура, родившаяся в деревне и даже при немцах не выезжавшая никуда — ойкумена для нее кончается за соседним селом, — спрашивает у М.:
— А твой-то, говорят, куда уехал?
— Во Францию.
— Да-а-а, бедный, — с искренним глубоким вздохом сочувствует она.
ЖУТКОЕ
