Тем более, что Любкой её так никто и не называл. Родители звали её Любчиком и Любимчиком, учителя, в тех редких случаях, когда они к ней обращались – просто Смирновой. Ну, а одноклассники и вообще наградили Любку обидным до слёз прозвищем Бублик. И самое обидное заключалось в том, что в оскорбительном этом прозвище имелась, увы, немалая доля истины.
Любка-Бублик и в самом деле напоминала немного вышеупомянутый мучной продукт. Впрочем, скорее даже не бублик, а какую-то сдобную ватрушку. Всегда, сколько она себя помнила, была Любка излишне полной, даже толстой, без малейшего намёка на само присутствие хоть какой девичьей талии. Толстыми были её короткие ноги, толстыми были руки с багровыми пальцами-сосисками. Плечи, шея, щёки… всё было несуразно толстым, а добавите сюда ещё конопатый нос картошкой, и невыразительные жидкие волосы цвета лежалой ржаной соломы. Их невозможно было причесать, эти проклятые волосы… всегда они торчали соломенными клочьями во все стороны сразу!
В приятной сей компании совсем не лишними выглядели круглые стекляшки очков, по-хозяйски оседлавших конопатую картофелину носа – просто несовременные очки эти придавали карикатурной Любкиной внешности по-настоящему законченный уродливый облик…
Девчонке её возраста, имеющей, к несчастью, подобную внешность, надлежало быть, по крайней мере, круглой отличницей – тогда у неё оставался хоть какой-то шанс добиться уважения окружающих. Но, увы, и тут природа-матушка сыграла с несчастным Бубликом злую шутку: учёба давалась Любке куда как тяжело, посредственные отметки, к сожалению, являлись самыми обычными и самыми многочисленными обитателями её дневника и школьных тетрадей…
И эта ходячая карикатура, школьное это посмешище позволило себя такую глупость, как влюблённость! Любка-Бублик влюбилась в Толика из десятого «Б», влюбилась со всем пылом девичьей первой любви… горячо, мучительно и полностью, увы, безнадёжно.
Безнадёжно ещё и потому, что Толик этот – вот что было самым обидным – по самые уши был влюблён в лучшую (и единственную, кстати) Любкину подругу, Лерку. Да он и не считал нужным скрывать эту свою влюблённость от кого бы то ни было, а уж от Любки-Бублика и подавно.
Более того, этот Толик, как истинный садист, частенько останавливал Любку и, зная её, как лучшую Леркину подругу, начинал задавать ей разные наводящие вопросы. Разумеется, все эти вопросы были лишь о ненаглядной своей Лерочке, и ни о чём более. Или вдруг он, ни с того, ни с сего, принимался жаловаться Любке о том, как вредная эта Лерка его, Толика, полностью игнорирует (что было, конечно же, явной неправдой), а потом ещё и просил у Любки совета, что бы такого ему предпринять, дабы жестокое Леркино сердце сделалось хоть чуточку менее жестоким…
Представляете, каково было несчастному Бублику выслушивать все эти дурацкие жалобы и давать на них ещё более дурацкие советы и рекомендации!
Впрочем, не в оправданье Толика, а для полной, так сказать, объективности, следует отметить, что о горячей и безнадёжной Любкиной влюблённости этот писанный красавчик даже и не подозревал.
И вот сейчас, в воскресный майский день, они как раз и шли втроём по узенькой зелёной тропинке старого весеннего парка. Толик шёл точнёхонько посреди обеих своих спутниц, и был, разумеется, одинаково вежлив, любезен и предупредителен с ними обеими, и даже более любезен с Любкой, нежели с Леркой, которую он всё время подкалывал, вернее, пытался это сделать, но без всякого видимого результата. Но Любка-то знала, измученным сердечком своим чувствовала, что всё это так, понарошку, что это всего лишь игра, и ей, Любке, в жестокой этой игре, уже отведена извечная печальная роль «третьей лишней»…
Бедный, некрасивый и неуклюжий, влюблённый Бублик!
– А здесь здорово! – сказала вдруг Лерка, останавливаясь возле, потемневшей от времени и непогод, деревянной парковой скамейки. – Вы только посмотрите, какая красотища вокруг!
Место и в самом деле было красивым: с высокими густыми липами и клёнами, с первобытно-дремучими зарослями сирени и боярышника чуть поодаль, на верхушке холма. Боярышник цвёл, сирень тоже вот-вот должна была одеться в накидки из белых или фиолетовых соцветий, кое-где они начинали уже распускаться… и это было действительно весьма живописно. Но Любке сейчас было совсем не до красот природы, вернее, они почему-то действовали на неё угнетающе.
Впрочем, ясно почему…
– Место как место! – как можно более безразлично попыталась отозваться она, но безразличности не получилось, голос Любки, против её воли, прозвучал раздражённо и даже как-то по-старушечьи сварливо. – Не понимаю, что тут такого особенного! – добавила она всё тем же сварливым тоном и замолчала.
– А мне нравится!
Лерка тут же опустилась на скамейку и, повернувшись в сторону Толика, спросила его:
– А тебе?
– Мне нравится всё то, что нравится Валерии Прекрасной! – не задумываясь ни на мгновение, отбарабанил Толик. – В том числе и вышеупомянутое замечательное место!