Она улыбнулась, и мы выбрались из укрытия. Осеннее солнце вдруг решило проснуться и запрыгало лучами по листьям, асфальту, лужицам, нашим плечам и лицам. Ветер подхватил яркие кленовые листья и швырнул в нашу сторону. Лена захохотала и как будто засветилась, тоже как солнце.
Я подумал, что смех у неё хороший, звонкий, настоящий. И что без очков она похожа на какую-то принцессу или фею из детской книжки. И я тоже засмеялся вместе с ней, просто так. Взял её рюкзак в свою руку. А потом спросил, забыв о бабушке:
– Ты где живёшь, давай провожу?
Она вдруг стала серьёзной и замотала головой:
– Не надо, я сама.
– Чего это сама?
– Наш дом далеко отсюда, и идти надо как раз через мост, а там пацаны с Кабановым собираются. Может, и сегодня там будут.
– Ох, напугала. Ты мне лучше расскажи, почему ты как будто не из класса. Ну, в смысле, ни с кем не общаешься, девчонки смеются над тобой или вообще не замечают.
– Ну ты же заметил.
– Не хочешь говорить?
– Да я даже не знаю, что тебе сказать. Я ведь тоже только второй год в этой школе. Раньше жила с мамой в Новороссийске, там у нас квартира у моря была. Как же я люблю море! Мне его очень не хватает. Там ведь я с рождения жила, а потом…
Голос у Лены задрожал, и она сжала губы и отвернулась. Рукой смахнула что-то со щеки, и я понял, что она заплакала.
Мне ей помочь захотелось, а как – ума приложить не мог. Я вообще не знаю, что делать, когда девчонки плакать начинают. Поэтому я просто поплёлся за Меловановой молча. И она ничего не говорила.
Мы так и шли какое-то время, слушая город. Казалось, что всё это происходит не по-настоящему, как во сне или компьютерной игре. Как будто этого быть не может, но это всё же случилось. И при этом чувствовал я себя одновременно и очень плохо, и очень хорошо.
Впервые за несколько месяцев я ощутил, как бы вам объяснить, ну, что не один в мире, что ли.
Не одинок.
С родителями – это другое. Они ведь знают не меня, они знают своего сына, Толика Толкунова. Но меня, такого, какой я есть, они не могут знать, даже если любят, даже если им кажется, что понимают.
Другое дело друзья, те товарищи, с которыми ты – это просто ты. Ну, как сказать… Ты не сын, не внук, не ученик, не спортсмен, а просто человек, который ничего никому не доказывает. Живёт, грустит иногда, а иногда радуется жизни.
Вот так я себя и почувствовал рядом с Леной. И с Максом я так себя тоже почувствовал. Пока мы шли по хрустящей листве, я думал об этом всём. Странное чувство – неожиданно встретить людей, с которыми всё ясно, легко.
На небе были такие пухлые и шустрые облака, что хотелось догнать их, дотянуться и оторвать кусок, как от сладкой ваты.
Я спросил у Лены:
– А ты есть, случайно, не хочешь? Может, купим чего-нибудь в магазине?
Она пожала плечами, и я скинул её и свой рюкзаки и весело погнал в магазин. Ну как магазин – ларёк. В нём почти ничего путного не продавалось, кроме зефира. Его можно было выбрать на вес. Я посчитал, сколько у меня денег, и на все купил целый пакет сладостей.
Лена ждала меня и разглядывала косяки улетающих птиц. Я подмигнул ей, показывая кулёк с зефиром:
– Ну, далеко ещё до реки вашей?
– Да пришли почти уже. Вон, спуститься по ступенькам к парку, там река и мост.
Я протянул ей пакет с зефиром, она аккуратно достала белоснежное облако и вздохнула:
– Сто лет не ела зефир.
Когда мы наконец добрались до моста, там никого не оказалось. Одноклассники, наверное, выбрали другой маршрут.
Я предложил Меловановой посидеть у воды, доесть зефир. Честно говоря, я тянул время. Возвращаться домой мне совсем не хотелось. Какая-то тоска брала от одной только мысли, что надо сидеть в комнате и пытаться делать уроки, попутно отвечая на вопросы бабушки о том, как день прошёл.
Лена согласилась:
– Только недолго, ладно?
– А ты спешишь, что ли? Мать заругает или как?
Она вернула зефир в кулёк и медленно выдохнула:
– Мама умерла в прошлом году.
Я поёжился и тихо ответил:
– Прости.
Я больше не знал, что сказать. Все мои проблемы сразу представились глупыми и незначительными.
Задавать вопросы казалось неправильным, но она сама продолжила:
– Да, мама умерла в прошлом году, и меня сюда забрал папа. Я с ним раньше почти не общалась, я почти его не знала. Это мама, когда поняла, что скоро умрёт, разыскала его. А умерла она от рака, за три месяца сгорела. И вот теперь я живу здесь.
– И как тебе живётся?
Она посмотрела на меня, и глаза у неё опять влажными стали.
– Да по-разному.
– Ну это понятно. Я, кстати, сказать хотел, тебе без очков очень идёт. У тебя глаза такие огромные, и цвет у них такой красивый, как осеннее небо.
Она улыбнулась:
– Я раньше стеснялась в очках ходить. Только так зрение село за последний год, что без них как без рук.
– А ты линзы носи, ну, с линзами удобнее же. Вот у меня тоже одно ухо нормальное, а другое лопоухое. Мне даже мама операцию сделать предлагала, ну, чтобы оба уха одинаковыми были. Только мне всё равно. Нет, ты не подумай, тебе и в очках нормально.
– Да какая разница, в очках или без очков. Ты лучше расскажи, почему вы сюда, в Мотву, переехали?