Я тоже отложил зефир и запулил в реку камнем. Он несколько раз подпрыгнул на водной глади, как будто лягушка. Второй раз за день рассказывать историю переезда желания не было, но Лена смотрела на меня в упор, и я ляпнул:
– Да выгнали меня из школы.
– Это как?
– Да по-дурацки вышло всё. А сейчас думаю, может, так надо было. В целом, ничего интересного.
– Ну ясно, говорить не хочешь.
– Да в общем-то, могу и рассказать, ты только остальных не посвящай в это дело. Неохота пока мне о жизни своей со всеми болтать. Они же мне никто. Вроде бы ничего такого, но…
– Да я понимаю. Я тоже никому до нашего с тобой разговора о себе не рассказывала. Это что-то личное, сокровенное, кому попало о своей жизни не расскажешь.
– Ну, это хорошо, что я, оказывается, не кто попало.
Она опять улыбнулась, и я от этой улыбки всё сразу ей и выложил. Пока я рассказывал о разводе родителей и поджоговой эпопее, она внимательно слушала. А когда перешёл к той части, когда друзья мне бойкот объявили, она кивать стала, как будто всё-всё понимает про меня. Не осуждает. А это очень важно, когда тебя даже за плохие, дурацкие поступки не осуждают.
– Вот такие, Елена Прекрасная, у меня дела. Так что я здесь, получается, в ссылке, как декабрист.
– Ну, некоторые декабристы потом вернулись домой из Сибири. Так что, может быть, и у тебя настанет момент возвращения.
– Было бы неплохо. Город у нас очень красивый, и набережная огого, не то что здесь. Ты в Ростов приезжала когда-нибудь?
– Никогда.
– А я тебя потом в гости приглашу, когда из ссылки вернусь.
– Договорились.
Потом она встала, отряхнула плащ и тоже бросила камень в воду, только он не проскочил по глади, а плюхнулся в реку, и от него по воде побежали круги.
Лена сощурила глаза и сказала:
– Ничего у меня не получается.
Я тоже встал и сказал:
– Получится, тут сноровка нужна. Хочешь, научу тебя?
Она кивнула, натянула очки и ответила:
– Очень хочу, только в другой раз, ладно? Мне уже домой пора, у нас там хозяйство – птичье царство. Надо воды налить, в доме дел тоже хватает. В общем, не сегодня.
– Ну давай я тебя хоть до дома провожу?
– А обратную дорогу найдёшь?
– Да чего тут искать? В конце концов, навигатор на телефоне имеется, да и вообще, я ж в детстве гостил здесь частенько, в недрах памяти осталось кое-что.
Она снова улыбнулась и зашагала в сторону моста. Он был деревянным и скрипучим, и я сказал Лене:
– Такой скрип тоску нагоняет, честное слово.
А Лена ответила:
– Мост не скрипит, он песню поёт, грустную и несчастную.
– О чём же эта песня?
– Наверное, о любви к реке, которая вроде бы и рядом, но не с ним.
Тут я засмеялся:
– Скажешь тоже – не с ним. Ведь не будь этой реки, и мост не построили б. Значит, всё у них в порядке, а скрипит он или, как ты выразилась, «поёт» – от старости. Такие дела, Елена Прекрасная.
Дальше мы шли молча. Она чуть быстрее, а я следом. И похожа Ленка была на маленькую фею, подружку Питера Пэна, Динь-Динь. И сердце у меня тоже стучало: динь-динь.
Мы шли минут десять. Осень уже вовсю захватила город в сероватый плен ранних сумерек, и тихая грусть залезала холодом под одежду. Так всегда бывает в ноябре. Тут главное – как-то пережить последний месяц осени, дождаться снега и новогодней суеты. Тогда эта грязная безнадёга спрячется под сугробы, точно её и не было.
Вдруг раздался голос Лены:
– Мы почти и дошли. Видишь вон тот дом с синим забором? Мой. Дальше провожать меня не надо, пока, Толик.
Я кивнул ей, а потом хлопнул себя по лбу:
– Лен, ты вот зефир забери, чай там попьёшь или компот.
И сунул ей пакет. Она как-то грустно улыбнулась, положила его в рюкзак, махнула мне и пошла к забору.
В этот момент у меня затрезвонил телефон. Звонила мама:
– Ты где, Анатолий?
– Домой иду. Немного заблудился, дорогу перепутал, к реке вышел.
– Толенька, ну ты чего? Это ж в другой стороне! Давай не задерживайся, там бабушка уже суп с фрикадельками наварила, ждёт тебя, волнуется. Всё нормально в школе?
– Да нормально всё, мам, скоро буду. Ну чего вы меня, как маленького, контролируете?
От реки пахло камышами и рыбой, ветер трепал сухие листья и мои волосы. Шапку надевать не хотелось, для неё предназначалась зима. Я шёл по мосту и думал о том, что неизвестно, сколько времени проведу здесь, в этом чужом городе, с чужими и странными людьми. И я вспомнил о секции бокса, из которой из-за трусости слинял втихаря перед отъездом. Тогда такое настроение было – вообще зарыться под одеяло и лет сто не вылезать. Не могу вам объяснить, из-за чего, просто после той истории с друзьями я, можно сказать, на весь мир обиделся.
А на боксе у меня тоже товарищи были, нормальные парни, между прочим. Не такие, конечно, близкие, как Тёмка и Артурик, но на соревнованиях мы друг за друга горой стояли. И тренер нормальный, Пих-Пах. Это, между прочим, я ему кликуху придумал. У него фамилия Пахов, и он приговаривать любил: «Удар должен быть веский, как пуля резкий, пих и в пах!» Шутил он так, конечно. Вот и стал Пих-Пахом.
Тогда мне их всех видеть не хотелось, а сейчас я бы чего только ни сделал, чтобы вернуться на бокс. Дурацкий характер.