Поднялся. Пошёл и снова натянул на себя одежду. Теперь ему было холодно. На память пришла виденная однажды сцена смерти. К стволу дерева был привязан кудрявый парнишка. Приговор зачитал человек, лица которого было не разглядеть. Паренёк, весь трясясь, умолял сохранить ему жизнь. Штаны у него промеж ног намокли. Он звал маму, просил воды. Принесли воды в красном пластиковом кувшине, залили ему в глотку. Паренёк выпрямился и уставился на стволы автоматов. Он больше не дёргался. Может, он был уже мёртв. Ещё до расстрела. К нему подошли, завязали глаза чёрной тряпкой. Когда раздались выстрелы, он на секунду повёл носом в воздухе. Это был его последний вдох, и он хотел вдохнуть полной грудью…
Сейчас он сам зачитывал приговор и сам отдавал команду открыть огонь, стоя на краю обрыва. Он точно рассчитал координаты точки. Самое большее шестой снаряд попадёт в площадку над обрывом. И он будет стоять там, на вершине чёрной холодной скалы.
Он забрался в блиндаж. Включил рацию и передал координаты: шесть выстрелов в указанную точку.
Поднялся. Открыл ананасовый компот и осушил всю банку до последней капли. Смял жестянку в руке и выбросил из блиндажа. Она покатилась по снегу и сорвалась вниз.
Он вылез наружу. Ещё было слышно, как, падая, грохочет банка. Он снял куртку, сложил и оставил на крыше блиндажа. Было жарко.
Он сделал глубокий вдох, его лёгкие наполнились воздухом. Времени было ещё много. Он медленно подошёл к краю пропасти.
Первый снаряд пролетел у него над головой, рассекая чистый ледяной горный воздух.
Посреди снежного поля поднялся к небу фонтан огня и дыма.
Он влез на камень. Теперь пропасть была у него под ногами. Рядом не было никого, кто мог бы его унизить. И особист, и лейтенант лежали там, внизу — в покое, без боли. Перед ним простиралась заснеженная долина, белая и чистая.
Второй снаряд упал чуть ближе того места, где росло «его» дерево. Деревце содрогнулось, сухая листва разлеглась в воздухе и, неспешно кружась, стала опускаться на землю. Он почувствовал, что колени у него дрожат. Подумал о матери и о той, с чёрным локоном. Листья «его» дерева всё ещё летали в воздухе, опускаясь на грязный, перемешанный с землёй снег.
Третий снаряд угодил в основание скалы.
Камень у него под ногами содрогнулся, и ему с трудом удалось удержать равновесие. Здоровенные булыжники вместе с покрывавшим их снегом кубарем покатились вниз.
Он посмотрел на деревенские дома за деревьями. Кое-где над крышами поднимались в небо тонкие струйки голубого дыма. Он вдохнул запах. Пахло свежевыпеченным хлебом, горячим и вкусным.
Четвёртый снаряд снёс половину каменного выступа на склоне горы, и скала с ужасающим грохотом обрушилась вниз. Ему в лицо брызнули осколки льда и камня.
Больше времени не оставалось.
Вдруг всю долину внизу заполонили мужчины в чёрных одеждах. Опираясь на посохи, они приближались неспешно и чинно. Он стащил с пальца бирюзовый перстень и швырнул в их сторону. А они всё шли, печальные и величественные, с горящими факелами в руках.
Взрывная волна сбила его с ног. Раскалённый воздух обжёг лицо.
— Контрольный выстрел, — сказал он. И в последний раз закрыл глаза.
Мужчины в чёрных одеждах были там, по ту сторону его опущенных век. Они подходили ближе, ближе… Окружив «его» дерево, они повторяли слова молитвы. Он не мог как следует расслышать. Он весь превратился в слух.
Где-то далеко орудие выстрелило в шестой раз.
— Где же ты его видел? — спросил Хадеми. — Я целый год служил под началом этого человека и до сих пор не могу прийти в себя. Этот Мадани стоит целой дивизии! Не знаю уж, плакать или смеяться над этим чудаком. Только вот иногда, вспоминая его, я леденею от ужаса, а потом, бывает, таю от умиления.
Внешне он напоминал забитого мальчишку, — вспоминал Хадеми. — Как говорили ребята, он имел внешность человека целеустремлённого: весьма худощавый, со впавшими глазами и выступающими скулами. По сравнению с простыми людьми он считался заморышем, что уж говорить о верзилах, которых с каждым днём разносит всё больше. Но вся правда в том, что эти важные толстосумы со всем их добром не стоили и одного его ногтя.
Каждый, кто слышал имя Мадани, думал увидеть настоящего великана, — продолжал Хадами, — но, встретившись с ним впервые, принимал его за батальонного связного или, в самом лучшем случае, за связиста. Однако, узнав, что перед ним сам командир батальона, да ещё и танкового, бедняга, не веря своим глазам, шептал себе под нос: «Боже Всемогущий».
После этих слов Хадеми начал свой рассказ:
