Закончив читать молитвы, из любопытства я решил залезть на один танк. Внутри лежали два убитых иракца, и, судя по уцелевшей кабине, их убили из лёгкого оружия. Кроме незначительных повреждений, сам танк был в полном порядке. С одной стороны, в моём сердце затеплилась надежда на спасение, а с другой — я уже видел иракцев, которые подбирались всё ближе и ближе. Надо было срочно что-то предпринять. Когда я уже выбросил тело второго убитого, иракцы заметили меня и побежали наперехват. Я быстро закрыл люк и хладнокровно взялся за дело. Приложив немало усилий, я всё-таки завёл танк, и теперь уже иракцы разбегались от меня, обстреливая со всех сторон.
В тот момент я вспомнил о сейеде, вернее Махди Ладжварди. А вдруг он попал в плен? Вдруг погиб?.. Дай Бог, чтобы с ним всё было в порядке. Единственным серьёзным препятствием на пути было одно ущелье, и если бы мне удалось его проехать, это бы на девяносто процентов обеспечило моё спасение. На руку было и то, что я сидел в иракском танке и неприятель вряд ли мог заподозрить что-то неладное. Подъехав к ущелью, я заметил троих обессилевших человек, лежавших на земле. Едва они увидели мой танк, как растерянно стали отползать в сторону. По их бегству от иракского танка я понял, что, скорее всего, это свои. И действительно, так оно и вышло… Среди них я узнал своего потерянного товарища и обрадовался этому в тысячу раз больше, чем побегу и свободе. Итак, один из этих троих был мой сейед, Упокой Господь его душу, а два других — старики из нашей дивизии. Они продолжали меня считать за иракца и поэтому старались убежать от танка. Я распахнул люк и выглянул наружу. Однако в этот момент нас засекли находившиеся поблизости иракцы. Заметив, что все трое забрались в танк, «ни заподозрили неладное и перекрыли нам путь.
Я прочёл молитву: «Мы установили преграду перед ними и преграду позади них и накрыли их покрывалом, и они не видят»[10], — и надавил на газ. Слабая преграда была разрушена, и в мгновение ока мы пронеслись через ущелье. В ту же секунду сзади по нам открыли сильный гранатомётный огонь. Молитва «Мы разделили небо и землю и сделали из воды всякую вещь живую»[11] не сходила у нас с уст, и Господь Бог отвёл от нас все выстрелы.
Наступило первое число месяца мохаррама. Над карманом своей рубашки Мадани пришил чёрную ленту с надписью «Мир тебе, имам Хосейн». В те дни Мадани разъезжал на своём двухсотпятидесятикубовом мотоцикле, который он совсем недавно получил в дивизии. Красный мотоцикл напоминал собой огромного скакуна, и Мадани восседал на нём как благородный рыцарь. Чувствовалось уже последнее дуновение лета, однако в Шаламче[12] обжигающее солнце всё ещё стояло так высоко, что любая тень в высохшей пустыне сокращалась до малейших размеров. У всех нас лица стали смуглыми, а одежда с головы до ног пропиталась потом. В каждом окопе солдаты смастерили ручной вентилятор. Для этого ящик от боеприпасов привязывали к потолку, снизу приделывали верёвку и всё время раскачивали ящик — так и получался ручной вентилятор! Обычно я ходил в майке, но появляться в таком виде перед Мадани мне было как-то неловко. Всякий раз, когда он заходил, я надевал рубашку, и мы здоровались, как два закадычных приятеля.
Дело было днём. Я сидел в окопе и слушал, как по транзистору читали стихи:
Раздатчики позвали солдат ужинать. В тех местах ужин привозили рано, когда было ещё светло и солнце сильно припекало. Получив миски, солдаты один за другим отошли от машины, и я оказался последним в очереди. Залезая в окоп, я заметил Мадани, который на своём красном мотоцикле свернул с дороги на Чамран[14] и ехал в нашу сторону. Я хотел быстро поставить миску и вернуться, чтобы выбежать ему навстречу и поздороваться. Шум уезжавшей машины полевой кухни слился с ревом мотора мотоцикла Мадани, подъехавшего совсем близко. Вдруг в воздухе раздался страшный грохот миномётного снаряда! Голова у меня пошла кругом. Произошёл невероятной силы взрыв, и весь окоп накрыло дымом и пороховым газом. В испуге я стал прислушиваться, чтобы понять, кто кричит. Как же было тяжко! Оказалось, что кричит Мадани. Такой крик из-за гордости и самообладания Мадани ещё, наверное, никогда не вырывался из его груди. В скором времени я понял истинную причину этого. «О Абуль Фазл… О Абуль Фазл[15]…» — громко стонал он.
Я подбежал к нему раньше всех и увидел, что он весь покрыт пылью. Мотоцикл упал ему на ногу, и несчастный продолжал громко кричать. Я растерялся. Потом, взяв его под руки, я решил вытащить его из-под мотоцикла, но… Голова у меня вновь закружилась. Его левая нога, державшаяся лишь на тонкой коже, застряла под мотоциклом, а из пробитого бака на рану сильной струёй лился бензин.
