— В тот день у нас был тяжёлый бой с иракскими танками. В конце концов, с большими усилиями, израсходовав все снаряды, мы смогли подбить почти все машины. Несколько уцелевших поспешили скрыться. Признаться, это они хорошо сделали, ведь если бы они остались и продолжили бой, то, ей-богу, у нас бы не хватило снарядов и патронов, чтобы дать им отпор. Мы успокоились, думая, что теперь можно будет вздохнуть спокойно. Обрадовавшись, что теперь можно перевести дух, мы не успели даже прийти в себя, как вдруг прогремел страшный взрыв, от которого половина насыпи взлетела на воздух… О Господи! Через мгновение донёсся ещё какой-то звук. Это был рёв иракского танка, ехавшего на нас прямо за насыпью. Невозможно описать, что я пережил за эти секунды. Скажу только, что рёв танка с каждым мгновением становился всё громче, а у нас ведь закончились все боеприпасы и защищаться было нечем. Казалось, его гусеница протяжно ложится прямо на грудь и моё сердце вот-вот выскочит наружу. Не было не только боеприпасов, но и сил, чтобы обороняться. С калашом на танк не попрёшь!.. Боже мой… И вдруг опять Мадани. Он взял автомат, перелез через насыпь и со своим красивым азербайджанским акцентом крикнул: «Ребята, я пошёл!»
Куда?! Но Мадани не привык долго объяснять. Каждый, кому было интересно, должен был последовать за ним. Мы своими глазами видели, как он уходит, но всё равно не могли поверить в реальность происходящего. Наконец мы, как ошпаренные, бросились на насыпь. Мадани нетерпеливо зашагал к танку, словно к старому другу, которого не видел тысячу лет, а тот стоял на своём месте, как будто готовясь заключить его в свои объятья. «…Мадани! Ты что творишь?! С ума спятил? … Вернись!» Автомат на его плече качался, как лопата у крестьянина, и он продолжал уверенно идти вперёд. Танк стоял до этого неподвижно, но вдруг его ствол повернулся! Мне он показался копьём, которое вот-вот вонзится прямо в сердце человека. Ствол продолжал поворачиваться, пока наконец не остановился чётко перед Мадани. Один из наших по фамилии Рахмати зачерпнул в руку горсть земли и непроизвольно сжал её в кулаке. С каждой секундой Мадани подходил всё ближе и ближе. Зачем же он это делал? Это было известно только самому Мадани и Всевышнему.
Остановившись от танка в нескольких шагах, Мадани нагнул голову, как забитый мальчишка, и уставился на него в упор. Казалось, он ждал, чтобы танк с ним заговорил. Конечно же, тот тоже был ошеломлён происходящим, равно как и мы, шокированные таким поступком, поэтому не решался открыть огонь. Это была тяжёлая минута. Не для Мадани, а для нас. Как будто на хрупкие, слабые плечи взвалили огромный, тяжёлый валун! Голова раскалывалась на части и кружилась, свет мерк перед глазами, всё тело сковал страх. Неужели сейчас?
Неужели вот-вот?!
Мадани не издавал ни звука — и танк тоже. Мадани замер на месте — и танк тоже. И только с нас от нервного напряжения пот лил ручьём. Из последних сил мы ждали, что в любую минуту он рухнет на землю. Какие же это были тяжёлые мгновения! Ожидание было подобно смерти. Волей-неволей мы прислушивались. Волей-неволей приглядывались… Сейчас? В следующее мгновение?!…
Вдруг люк танка открылся, и из него показались две руки, державшие автомат с висевшей каской. На ней виднелась надпись: «Сдаюсь на милость Хомейни».
Через мгновение Мадани уже сидел на танке и, взяв иракца за ухо, кричал: «Газуй… Газуй!» Иракец нажал на педаль газа и направил свою чёрную махину в нашу сторону… «Не вы убили их, а Аллах убил их»[7].
Мне нравятся люди маленького роста, но с большой душой. Очаровываясь такими людьми, я стараюсь любым способом подружиться с ними. В тот день мне повезло, и на час-другой я оказался в машине командира батальона Мадани, направлявшегося в район Керхе-Нур. В скором времени мне удалось разговорить этого бывалого человека, пережившего столько злоключений, и со своим красивым азербайджанским выговором он рассказал мне вот что:
— Как-то раз мы попали в окружение. Я остался совершенно один. Вокруг только трупы, сгоревшие иракские танки и тела убитых товарищей, которые только что погибли у меня на глазах. Чуть поодаль иракцы добивали раненых иранских солдат и уже шли в мою сторону. Я подползал к убитым, по очереди клал голову каждого себе на колени и читал заупокойную молитву. На душе было тошно. К тому же я потерял своего сейеда[8] и ничего не знал о его судьбе. Этот сейед, упокой Господь его душу, был командиром, а я его помощником. В тот момент каким-то мистическим образом я обрёл тесную связь с погибшими, и мне казалось, что все они говорят со мной. Поэтому я поклялся им, что буду готов к плену, не забуду о своих товарищах в багдадских казематах и весть о событиях в Кербеле донесу до самого Дамаска[9].
