Он убрал ногу с лейтенантовой головы и уселся на земляной пол.
Лейтенант громко хныкал, всё его лицо было залито кровью. В дверной проём задувал ветер и кружил посреди блиндажа мелкие ледяные крупинки.
— Я согласен, ты убил его ради меня. Но у нас только два пути. Или мы оба возьмём на себя убийство, или кто-то один пожертвует собой. Была бы погода — можно было бы добраться до вражеских сил. Но сейчас это невозможно. Впереди пропасть, позади — наши части…
Он подумал, что лейтенант заговаривает ему зубы и только ждёт удобного случая, чтобы снова извернуться. Не было никакой гарантии, что внизу он сдержит своё слово. Даже если они расскажут всё, как было, всё-таки это он всадил очередь в особиста. Разве мало случаев, когда жертвовали рядовыми? А лейтенант учился на юриста, уж как-нибудь сумеет выйти сухим из воды. Наверняка у него и связи есть. Он ответил:
— Или ты, или я. Кто-то один возьмёт убийство на себя.
Лейтенант смотрел на него. Изо рта у него торчала сигарета, и он платком отирал кровь с лица. Потом он поднялся. Швырнув окровавленный платок в угол, он ботинком затушил на одеяле окурок и накинул на плечи куртку.
— Я настроил передатчик. Первая попытка — твоя. Я выйду на улицу. У тебя есть пять минут, чтобы доложить вниз о происшествии — так, как тебя это устроит. Если за пять минут ты не сможешь этого сделать, докладывать буду я. Как и что захочу.
Уже выходя из блиндажа, он спросил:
— Пойдёт?
— Пойдёт!
Лейтенант скрылся в тёмном дверном проёме. По блиндажу в вихре ледяного ветра кружили снежинки.
Он опустил фонарь и присел перед рацией. Решение казалось справедливым.
Он взял в руку трубку. Он совершенно не собирался приносить себя в жертву ради лейтенанта. Это ведь из-за него он пошёл на убийство, не ради себя. Ни о чём другом он не хотел думать. Ему было страшно от самого себя. Он попытался установить связь. Тут ему пришло в голову, что дело, возможно, не такое простое, как кажется. Он положил трубку. Лейтенант наверняка замышлял что-то ещё, пусть и ради своей восемнадцатилетней. Наверняка у него был какой-то план. Он соображал, что к чему, и, конечно, гораздо лучше него понимал путаный язык закона.
Он поднялся. Надо было подумать. Малейшая ошибка могла стоить ему жизни. Его ожидала тяжёлая и навязанная ему смерть, которую он так много раз воображал себе. Нет, он хотел умереть так, как сам захочет. Закон — для слабаков.
Он выглянул из дверного проёма. Сквозь падающий снег был ясно виден огонёк лейтенантовой сигареты — как цель, как придаток к мишени. Он стоял, повернувшись в профиль, глядя в сторону обрыва, ветер надувал рукава его куртки.
Он прижал ладонь ко лбу. Что делать? Снова подошёл к радиостанции. На глаза ему попался окровавленный платок лейтенанта. Он поднял с пола приёмник и повернул ручку. Блиндаж наполнился звуками дикторского голоса. Он выключил приёмник и втиснул между мешками с песком. Больше он никому не понадобится — ни ему, ни лейтенанту. Он обвёл взглядом блиндаж и в свете фонаря увидел блестящий, отполированный множеством рук автомат. Да какая разница? Разве лейтенант будет первым?
Он остановился на площадке перед блиндажом, широко расставив ноги, и передёрнул затвор. Так, чтобы лейтенант услышал и был готов, и если бы захотел что-то с этим сделать, то сделал бы.
Лейтенант стоял неподвижно, с сигаретой в зубах.
Он снял автомат с предохранителя. Опустился на одно колено, поймал красную точку на конце сигареты точно вершину мушки.
Когда он поднялся, лейтенанта уже поглотила темнота за краем обрыва.
Открыв глаза, он привычно подумал, что сейчас опять увидит лейтенанта за чисткой зубов — как всегда, с фруктовым соком.
Он скинул одеяла. Всё тело у него затекло. Фонарь погас, и серый предрассветный свет вместе со снегом врывался в блиндаж. Он потянулся. Заветный миг настал, чувства не врали ему. Он поднялся. На душе было легко. Он подошёл к передатчику и проверил, работает ли. Передатчик работал. Он аккуратно свернул одеяла и сложил стопкой в углу. Решил что-нибудь съесть. Аппетита не было. Во рту стояла противная горечь. Он зачерпнул пригоршню снега и запихнул в рот. По телу прошла дрожь. Он протопал к выходу через снежный нанос на полу. Вьюга замела прорытую вчера тропку. Пробираясь по глубокому снегу, он зашёл за блиндаж. Облегчившись, вернулся обратно. Одну за другой аккуратно снял все свои одёжки и в чём мать родила вышел на середину нетронутой снежной поляны. Телу было горячо. Он опустился на корточки прямо в снег и принялся намываться. Натёртая снегом кожа раскраснелась. Он совсем не дрожал — ни от страха, ни от холода.
