Сердце застывает лишь на миг, не веря в происходящее, но уже в следующую секунду бросается тяжелым камнем с обрыва на знакомый голос, и я вместе с ним.
Я всё ближе, голос звучит четче. И уже могу разобрать, что он кричит. Именно кричит, моля о помощи, тонущей в пучине адской боли. Своей боли. Ты кричишь до хрипоты. До срыва голоса и разорванных гланд. И не получается даже на секунду остановиться, перевести дыхание. Ведь то, что тебя мучает не умеет ждать. Не любит давать передышку. Не допускает даже мысль облегчить твои страдания.
От чего-то становится тяжелее бежать. Словно ноги засасывает болото. С бега перехожу на шаги, но всё равно двигаюсь вперёд, увязая всё больше.
Я смогу. Я дойду. Я доползу.
Крик становится настолько громким, что ощущаю все его краски отчаяния. Закрываю уши не в силах вынести этого. И кажется он уже в голове, лопает твои барабанные перепонки. Жалит голые нервы и пробирается всё дальше.
Сил нет. Падаю на колени и начинаю ползти, как животное на четвереньках. Медленно, но верно пробираюсь вперёд, пока ладонью не натыкаюсь на что-то острое, что взвизгиваю от боли. Стекло. Много маленьких осколков, разбросанных мне на пути.
Но из-за твоего уже охрипшего крика вперемешку с рыданиями, не слышу свой голос. Не слышу, и не сразу осознаю, что кричу сама, когда начинаю двигаться прям по этим осколкам. Они впиваются в мягкую кожу. Где-то лишь царапают, а где-то разрезают её глубоко. Остаются мокрые следы. Моя кровь смешалась со слезами.
Но они ничего не стоят. Ничто ничего не стоит, пока я не прекращу твои мучения.
На ладонях и коленях уже нет живого места. Всё в крови. Не могу. И будто в наказание твой крик снова врезается в голову. Кричу вместе с тобой.
Казалось, что ещё несколько метров, несколько долбанных метров и я буду рядом, что готова ползти на животе. Но большой осколок впивается точно под рёбра. И я чувствую, что кровь начинает интенсивно сочиться из раны.
Тепло. Но только в месте глубокого пореза. Конечности ледяные, почти их не чувствую. Глаза закрываются и даже твой голос уже слышится не так яро. Борюсь с темнотой, что начинает так быстро накрывать, но она шепчет мне на ухо голосом колдуна сдаться.
Прости, Лиззи. Я опять тебя не спасла.
Резко просыпаюсь. И в первое мгновение после пробуждения, чуть не врезаюсь в стену общего коридора бункера. Такого же длинного и тёмного, как в моём сне. Никогда не лунатила, но всё бывает впервые.
На глаза моментально наворачиваются слезы. Я не смогла спасти сестру даже в чертовом сне. Не смогла до неe добраться. Не смогла хоть как-то облегчить её страдания.
Но тут мой слух улавливает кое-что интересное. Что никак не ожидала здесь услышать. Я шла на звук шуршания карандаша об бумагу. Мое любопытство подогревало ещё и то, что я точно понимала из чьей комнаты оно разносилось, так как дверь была открыта.
Комната Кирпича не отличалась ничем от других спален охотников. Минимум мебели, выкрашенные серой краской стены и отсутствие окна. Он сидел на тщательно заправленной кровати, держа на коленях небольшой блокнот, вырисовывая четкими штрихами что-то на бумаге.
Очень хотелось рассмотреть поближе, но с моего расстояния я ровным счётом не видела ничего, прячась за углом дверного косяка.
— Я не люблю, когда за мной подглядывают, — сказал охотник бесстрастным голосом, не отрываясь от своего занятия.
От его внезапных слов и от того, что была замечена, подпрыгиваю на месте. Моя фигура неуверенно показалась в проёме двери.
— Ты громко дышишь. И шаркаешь. — Ответил он на немой вопрос как меня заметил.
Наверное, стоит уйти. Мне нужно уйти. Не хотелось нарушать столь интимный момент. Но, кусая губы и перекатываясь с ноги на ноги лишь пару секунд, неосознанно переступаю порог комнаты.
Кирпич прервался, осмотрел меня с ног до головы, сканируя своим безразличным взглядом и видимо не найдя ничего интересного, продолжил накладывать штрихи.
??????????????????????????
— А ... А что ты рисуешь?
Ответа не последовало.
— Можно посмотреть?
И уже не дожидаясь ответа, шагнула вперед, нагло всматриваясь в его творение. На постели Кирпича лежало с десяток вырванных листов из блокнота на которых было изображено одно и то же лицо. Молодая женщина с высоким пучком на голове, чье лицо обрамляли выбившиеся из причёски прядки волос, смотрела на меня знакомыми глазами. Тот же разрез глаз, тот же глубокий молчаливый взгляд, что не желал рассказывать о своих чувствах, хороня их глубоко в себе каждый новый день.
— Кто это?
Он не обязан был мне отвечать, не обязать потакать моему любопытству и вообще впускать в свою комнату посреди ночи. Однако не заставив меня ждать ответил:
— Мама.
Бесстрастно, без намеков на эмоции, но почему-то пробирающий до самых мурашек. Ведь любой внимательный человек в показном спокойствии мог заметить брешь.
