За круассанами, джемом и кофе супруги просматривали газеты. В саду за окном, под весенним солнцем, распускались нарциссы, и Симону казалось, что такие минуты простых семейных радостей вполне можно было бы считать по-настоящему счастливыми.
– Интересно, сколько продлится наш медовый месяц. Когда-нибудь мне предстоит вернуться к своим обязанностям, но я не тороплюсь.
– Вы имеете в виду компании, совладельцем которых являетесь? – Сюзанна поднесла ко рту второй круассан.
– Да. И еще поместья. Все управляющие очень добросовестны, но мне все равно надо уделять им внимание – наезжать с осмотрами и встречаться с работниками. Это моя обязанность.
Горничная внесла на серебряном подносе письмо для Симона. Не успела она удалиться, как он сломал печать.
– Большой мир напоминает о себе, – объявил он, просмотрев короткое послание. – Это от Киркланда. Он ждет нас с визитом сегодня утром, если это удобно. Нас обоих.
– Полагаю, ему не терпится выяснить, не слышали ли мы чего-нибудь любопытного вчера вечером.
– Скорее всего, – кивнул Симон, но шпионское чутье подсказывало ему, что у Киркланда было на уме и что-то другое.
Лорд Киркланд радушно встретил гостей и провел к себе в кабинет, где сразу позвонил, чтобы подали чай и кофе. Вскоре угощение принесли, и Симон проговорил:
– К сожалению, особо примечательных откровений я от эмигрантов так и не услышал. Я успел поговорить с большинством из них, и все они, похоже, считают, что бегство Наполеона с Эльбы лишь вопрос времени. А когда это может случиться и что будет дальше… – Симон пожал плечами. – Никто этого не знает. Мы узнали также, что Морле – редкостный мерзавец, которого не следует подпускать к женщинам. Но я не увидел и не почувствовал никаких признаков, что в этих кругах действует опасный шпион.
– Спасибо, что проверили их. Но даже если среди тех, с кем вы встречались, есть опытные шпионы… В общем, события развиваются с такой быстротой, что это уже не имеет значения, – заявил Киркланд. – И я пригласил вас сюда не только в связи с эмигрантами. Вы спрашивали, не могу ли я разузнать что-нибудь о судьбе вашего кузена Лукаса Мандевилла.
– И что же? – Симон невольно затаил дыхание.
– Вот вам хорошие вести… Он не погиб, когда французы потопили его корабль. Его взяли в плен, привезли во Францию и отправили сначала в Верден, а затем перевели в лагерь для военнопленных. После этого его следы… становятся неявными.
– Неявными? Что вы имеете в виду?
– Из того, что мне удалось узнать, можно сделать вывод, что он сбежал из плена, нарушив слово, – объяснил Киркланд.
– Нет! Этого не может быть! – вскричал Симон. – Лукас всегда был само благородство.
Руку его сжала теплая ладонь, и послышался мягкий голос Сюзанны:
– Насколько я понимаю, с офицеров взяли слово и взамен предоставили некоторую свободу передвижения в определенных пределах. Но они должны были пообещать, что не станут сбегать, не так ли?
– Да, именно так, – кивнул Киркланд.
– Значит, такое бегство считается преступлением против чести?
Киркланд опять кивнул.
– Да, конечно. Матери офицеров считают, что лучше смерть, чем бесчестие. Для многих людей их честь – это вся их жизнь. Дать слово воздержаться от бегства, а затем сбежать – поступок, заслуживающий презрения. Грех, прощения которому нет.
Сюзанна сомкнула пальцы на руке Симона и тихо сказала:
– Мне известно, что такое честь, но вместе с тем я понимаю, как человек доходит до переломного момента, когда он готов сделать что угодно, лишь бы выжить. Убийство ни в чем не повинного или беспомощного человека – вот что такое, по-моему, истинное бесчестье. Но обезуметь в плену и быть готовым на все ради побега… – Она пожала плечами. – Я не считаю такой поступок непростительным. А вы предпочли бы, чтобы ваш кузен погиб?
Симон невольно вздрогнул – словно очнулся от сна. Сюзанна знала, что такое плен, знала с неведомой ему, Симону, стороны.
– Нет, конечно, я не хочу ему смерти, – ответил он почти шепотом. – Просто эти известия стали для меня шоком. Ведь Лукас всегда был стойким, принципиальным и благородным. Это я сделался шпионом, то есть занялся делом, которое большинство джентльменов презирают как постыдное.
– Дело постыдное, но необходимое, – возразил Киркланд. – И ведь кто-то должен этим заниматься. Да, многими своими поступками я отнюдь не горжусь, но верю, что они были совершены ради высших целей и всеобщего блага.
– То же самое относится и ко мне. – Симон тяжело вздохнул. – А может, именно стыд является объяснением? Может, из-за этого Лукас так и не попытался вернуться к родным и запросить свои деньги из банка.
– Возможно, он погиб, пытаясь добраться до дома, – предположил Киркланд.
– Да, такой исход наиболее вероятен. – Симон снова вздохнул. – Полагаю, из встречи с тем монахом в Брюсселе уже ничего не извлечь.
