Она пригнулась ближе, ее шепот стал зловещим.
— Большая водица… Я слышачила в порту — там есть землячки. Другие… Солнечные, теплачные, без подземелий и культов. Скверна она же плоть, гниль… Она по воде не поплывячет, ведь да? Нам нужен кораблик. Пока есть на что покупачить билеты.
Мысль о новом бегстве на другой континент казалась безумием. Безумием отчаянным, дорогим и почти невероятным. Но после увиденного в лесу… Она уже не казалась такой уж дикой. Особенно в этом котле городской паники.
— Сначала продадим зелья — сказал я твердо, находя небольшую свободную площадку у стены недалеко от главного рынка. Толпа кипела рядом, но здесь было хоть немного пространства для Бронни — Потом подумаем о кораблях.
Я не стал разворачивать всю лавку. Не было времени, да и места. Вместо этого я мысленно выбрал опцию «Торговая точка». Из инвентаря системы материализовался неказистый, но чистый холщовый коврик. И на нем, словно по волшебству, стали появляться ящики с зельями Гиталии.
Пузырьки засверкали под вечерним солнцем, как драгоценные камни. Я достал табличку, которую смастерил в лесу:
«ЗЕЛЬЯ! Бодрость/Лечение/Антидоты! СПРОС ОПРЕДЕЛЯЕТ ЦЕНУ!».
Едва первый ящик встал на коврик, как к нам ринулись.
— Зелья! У них есть зелья! — крикнул кто-то.
Толпа у лавок алхимиков дрогнула, часть людей отхлынула, устремившись к нашему скромному коврику. В мгновение ока мы были окружены.
— Сколько за лечение⁈
— Дайте два бодрящих! У меня смена на стене!
— Антидот есть? Мой брат на заставе, там гадюк много…
— Я первый! Мне три!
Глаза людей горели лихорадочным блеском. Деньги, серебряные монеты, медяки, даже пара золотых, сыпались на коврик, как град. Гиталия, ощетинившись, но с хищным блеском в глазах, ловко хватала монеты, отмеряла зелья, отталкивала слишком назойливых.
— По порядку! По порядку, в очередь! — орала она, но ее голос тонул в общем гвалте — Лечение — золото! Бодрость — серебро! Антидот — серебро! Оптом — скидка!
Я едва успевал доставать зелья из ящиков. Спрос был просто бешеным. Люди хватали пузырьки, почти не глядя, лишь бы купить, лишь бы иметь эту крохотную капсулу надежды в кармане. Кто-то плакал, кто-то торговался истерично, кто-то молча протягивал деньги и хватал флакон.
Даже мои «эксперименты» пошли на ура! Я вывалил мешок со своими мутными и шипучими творениями на край коврика с табличкой «ЭКОНОМ. Риск — ваша забота! Пять медяков за штуку!». Их раскупили в первые же минуты. В основном старики, бедняки, те, кому не хватало на «настоящее». Отчаяние не разборчиво в покупках.
Бронни, прижавшись к стене, ворчала, недовольная шумом и толкотней, но ее массивная туша была нашей лучшей защитой от давки. Я ловил обрывки разговоров в толпе, пока отсчитывал зелья и собирал деньги:
— … Говорят, сожрала уже Свинцовые Копи…
— … ополчение Хуго? Прах… все прахом…
— … стража с южной заставы не вернулась… никого не осталось…
— … культисты… видели их в черных робах… ведут Скверну как пса…
— … корабль «Морская Чайка» уходит завтра на закате… билет — десять золотых…
Последнее заставило меня вздрогнуть. Гиталия поймала мой взгляд. Ее зеленое лицо было красноречивее слов.
Мы торговали, как в лихорадке. Ящики пустели с пугающей скоростью. Кошель на моем поясе тяжелел, монеты звенели, соблазнительно переливаясь золотом и серебром. Капитал, о котором я мечтал, наконец материализовывался.
Но радость была горькой. Каждая проданная склянка была гвоздем в гроб чьей-то надежды, оплаченной страхом перед невидимым, но неумолимо приближающимся ужасом.
Когда последнее приличное зелье с коврика ушло в руки трясущейся старухи, она отдала за него семейную серебряную ложку, наступила тишина. Толпа, обобрав нас до нитки, ринулась дальше, искать новые источники спасения.
Мы остались у стены, среди растоптанного, грязного коврика и пустых ящиков. Бронни облегченно вздохнула. Гиталия быстро, с ловкостью сороки, пересчитывала деньги, пряча монеты в разные потайные карманы своей одежды и наших тюков. Крупную сумму я давно переложил в пространственный склад.
— Ну, Хозяина? — спросила она, постукивая по туго набитому кошелью у меня на поясе. Глаза ее светились не только алчностью, но и давно назревшим «я же говорила». — Капиталяка есть. Городяка трещит по швам. Скверна, судя по слушкам, уже жуячит соседние долины. Культисты водячат ее на поводке.
Она кивнула в сторону порта, откуда доносился крик чаек и скрип канатов.
— Большая водица зовет. Гораздо громчее, чем этот трещащий горшок под названием «надежнячная крепость». Покупакаем билеты, Хозяина. Пока не позднячно. Пока наши деньги еще что-то стоякают…
Я смотрел на опустевший коврик. На звонкий, тяжелый кошель. На высокие, но вдруг показавшиеся такими хрупкими каменные стены. И на восток, откуда веяло уже не просто страхом, а запахом пепла и гнили, который, казалось, пробивался даже сквозь городские стены. Вера в городскую мощь треснула, как старый кувшин. Правда Гиталии была страшной, но неоспоримой.
