— Не соглашусь в комле. Американец делает короткую фразу и за ней глубокий, потому что опробованный, смысл. Русские длинны, им интересны чувства, которые ведут к каким-либо смыслам.
— Ха, к смыслам? Предлагаю поднять сказителя на смех.
— Американец — это биология. Деньги и власть и есть химизация человека. Особенно деньги, ибо — унифицируют. «Деньги делают человека» — Аристодем, шесть веков до нашей эры, братцы. При всеобщем благоденствии деньги останутся средством для игр разного свойства, так и игра станет унифицированной сущностью…
— Женщины — существа злобные, оттого что внимательно смотрят на себя. Тут обозлишься…
— Ты неустойчив.
— Нет, если в вестибулярном смысле — пол литра выдерживаю без закуси.
— Бросьте — американец, русский. Демократия, социализм. Любая политическая доктрина это как минимум блеф, а часто утопия. Но когда вовлекается электорат, явление становится историей… Дэн Сяопин сказал: «Не важно какого цвета кошка, лишь бы она ловила мышей!» И результат подкрадывается. Собственно, прет.
— Демократия дает возможность быть первым или, что прочней, индивидуальным любому. И тут одно — при отсутствии культуры такая возможность заставляет действовать какими угодно средствами.
— Если бы у проблемы существовала одна причина, с ней доступно б стало бороться.
— Брехт: ведущего ведет ведомый. Русская интерпретация: «по Сеньке шапка», «Народ достоин своего царя». Правда есть и обратное: каков поп — таков приход…
И, конечно, ночи. Соберите всех писателей и художников мира и… ни черта не получите. Ночи бесчеловечны, потому что хочется выть и молчать. Впрочем, петь и смяться тож. Не терпится жить всегда… И комар-то тебе мертв, и прохлада рожу ополаскивает. Смерть, какая жизнь. И луна в полглаза, и стоишь акелаподобный.
А утро. Сидящие на воде чайки, неподвижные, словно манки. Неназойливо тащит зефир. Оскорбительно убедительные, будто кулак в нос, облачка в чугунной синеве. Щемящая свежесть, теплое мерцание мелких рябоватых плешин, и исполинское ощущение свободы и жизни. Каждый жест ленив и прелестен, ждешь несбыточного.
Море имеет настояние ударять в сравнения… Сопоставим, скажем, лес. Невольно вспоминается геометрия зрячего и отсюда маломерного пространства, где ходки напоминания жизни: комары ленивые и пьяные от голода, их щелкаешь с унылым сладострастием, равномерное дыхание собаки, словно вжиканье двуручной пилы. Где-то в иных измерениях лиловая мазня облаков… И особенно шумы. То отдельные партии — цокот, художественный свист, рапсодия лесных обитателей (кукушка, подруга, несет чушь), то пошла ширина и прочие размеры и заволновалась природа; остальное мягко ложится, выжидает, сопротивляется приятной угрозой — вплетаются мелкие, но живые противоречия очарованных существ.
А море иначе. Курлычет, шелестит, произносит — умертвляет уши. Вечность настояна в звуках, шелестит разговор таинств, грозит язык неумеренных и сверхъестественных сил, настойчивым шепотом дают о себе знать неизведанные грани жизни.
Другое дело, иногда накатит следующее. Отсутствуют строения, растительность — море по большому счету горизонтально, двухмерно, сокращается выбор. С этой точки зрения вблизи берега товарищ интересней. Однако как раз в точке зрения и штука. Она микроскопична и, стало быть, кукишеобразна.
Тем временем затяжной дождь — вот цимес. Кропит нудно, досадливо, пологие, пассивные волны испещрены мелкими мишенями. Горизонт смыт, шибкие тучи размыты, небо свисает недалече прокисшим творогом, растворяется в смиренной, тучной малахитовой туше. Угрюмо бурчит мотор, такелаж неряшливо собран. Дождь не обуздывает, но усмиряет, ополаживает, обезличивает, ход мыслей соразмерен. В кают-компанию — кофе дуется со смачным хлюпаньем. И болтовня — отчаянные мысли выглядывают в такие часы.
Заливает Егор:
