— Проституция всех видов и воровство — следствие войн и революций. Я, конечно, проституток люблю, ибо вполне христианское призвание. Но не всех видов… Вот Ленина все мочат. С кого пошло? Да с Ельцина — ой как проституцию-то мужик, да самых неприглядных образцов, развил. А вы возьмите и поставьте рядом две эти фигуры. И все, картина станет полностью ясна… И вообще, цивилизация и нравственность несовместимы, ибо прогресс насаждает знание и показывает самый широкий спектр человеческих проявлений. Бессмысленной становится любая единица и, значит, нравственность. Получив право, добыв возможность, обретя свободу, человек становится циничным. Пример — российская элита, верхи. Когда первые лица делают заявление и ничего не происходит — это цинизм высшей марки… Революция, которую устроил тупой и тщеславный и, значит, брутальный Ельцин, в окрестности цивилизованной состоятельности вызывает естественное сопротивление, и когда стало ясно, что беспомощность всплыла во всей великолепной красе, нужен наместник, долженствующий оградить от возмездия… Кого выбирать в таких обстоятельствах? Понятно, человека, который контактен, иначе взять, обучен саморекламе и, главное, уперт в самосохранение. Следственно, будьте добры пожаловать — кэгэбист. Где еще учат именно этому, где развивается функциональность до инстинкта — стало быть, отсутствуют нравственные ингредиенты, и народ — до фени…
И в том же духе. В итоге сообщал:
— Французы галантны, оттого что их женщины… м-м… непривлекательны. Так сказать, компенсация.
Никто не улавливал смычки, но, купленные на «непривлекательны», соглашались сопя, кивая, шмыгая носом, молча. Впрочем, Володя не оставался бездушен:
— Ты становишься брюзглив — это признак.
Вообще говоря, доводились ситуации изрядные. В Индийском океане раз вляпались в сносный шторм. Этак баллов семь. Егор позже вспомнил, как юношей первый раз попал в Русский музей и его раздавил «Девятый вал» Айвазовского. Это грандиозное сияние, величественность океана ахнули, попав, вероятно, в нужном ракурсе на паренька. Никогда более Егор не получал такого впечатления от живописи. А воочию ничего подобного. Море чарующе враждебно, в драном, патлатом небе ярятся редкие сполохи, и тут же набычившиеся гребни волн умываются кровью, уже шальные кляксы бирюзы кажутся неуместными. Первобытная громада стихии в эти минуты особенно доходчива. Коверкающиеся каскады бурунов осатанело произвольны, волны грызутся, ухают, сцепляются остервенело друг с другом, извергая фейерверки брызг, в лицо роется нервная пена. Ветер прерывистый, хлещет, словно пощечинами. Волглость непомерная, все набухает, тяжелеет, трудно дышать. Сердце троит.
Капитанил Вовка, с ним наверху еще кто-либо попеременно — остальные набились в кают-компании, валандались на скамьях, хватались друг за друга. Легкое суденышко мотает как плевок — все зловеще скрипит, кашляет, недужничает. Отменно чувствительно. Чей-то голос советует расползтись по каютам и лечь, чтоб меньше укачивало, но не трогаются (собирали потом блевотину). Чрезвычайно хочется курить и никто не смеет. В голову приходят самые решительные фантазии и просятся инициативы.
Егор натурально испугался, мрачно и обильно, щерясь в желчной иронии, говорил:
— А знаете, самоубийство ничуть не порочно. Оно имеет причины — отсутствие любви, веры, безнадежность, боль разного рода и так далее — которые, как ни крутите, более отчетливы, нежели мотивация тяги к жизни… А что жизнь? Ожидание счастья?… В итоге наркотик и… существование буднями. Собственно, тяга к жизни — это инстинкт. А инстинкт, не находите ли, порочен. Все беды на земле: войны, стяжательство, предательства всякого рода — от инстинкта… Собственно, Христос, — разорялся Егор, ежась, — велик единственно тем, что опровергал инстинкт. Ну возьмите, как я могу не возжелать жену ближнего? На Клаудиу Шифер что ли дрочить? — так она бесплотна. Звезды — образы, возбуждающие древние позывы… Библейский Онан-то, кстати, был целомудрен, ибо отказал отцу, по существу, в клонировании, практикуя метод прерванного сношения в отношении жены умершего брата. И бог кокнул его, противореча своим же принципам — каковых, впрочем, у него нет. Христос всюду торговал богом, который и есть даже не образ и не мечта — а оплот страха.
— Ты прекращай тут заворачивать! — возмущались приятели скорей непогоде.
— А — вот! Признаемся в поражении! — угрюмо ликовал Егор. — Наш страх-то — суррогат. Тащимся, — и тщимся, профанируя истинный поступок, имеется в виду настоящее завершение.
Далее бесстрастно, стало быть, уже не придуриваясь, замечал:
— Собственно, только отцовство, и то при маленьких детях хоть как-то может оправдать присутствие… Мы в большинстве — всего лишь свидетели. И то не знамо чего именно… Вера, следовательно — торжество дебильности и рабства. — Заключал уныло: — Нет ничего лживей механической фразы врачей: мы его теряем…
Впрочем, происшествие случилось краткосрочным: часов через шесть ветер упал. Однако что-то из такелажа пришлось поправлять.
— Отличная передряга, — подытожил Вова…
