– Серега, это не ты, это мы все. «Как здорово, что все мы здесь сегодня допились»…
– Бросаем, ага?
Но мне уже было не до них. Я шла и рыдала, отчаяние заполнило мою опустошенную душу. Счастье было так возможно, так близко, рукой погладить по щеке, так нет же! Забыл, бросил на берегу! Оставил! Сама виновата, зря в кустики ходила. Хочешь страсти и любви – терпи, забудь про кустики!
Вдруг рядом со мной остановилась машина, из нее выскочил какой-то парень и бросился ко мне навстречу. «Ну вот, наконец-то меня спасут, обогреют, подбросят до города», – подумала я.
Незнакомец встал у моего плеча.
– Что, холодно? А ты крутая… это что, флешмоб? Ты что, девушка-морж?
Затем он вынул из кармана мобильник и сфотографировался рядом со мной. После чего опять сел в машину и уехал, сволочь!
В ту секунду я прокляла всех мальчиков на свете и дала себе клятву не любить больше экологов. И вообще никого… Но, как выяснилось, зря.
Ребята, мои соратники, все-таки вспомнили обо мне и помчались искать. И нашли, как раз вовремя, в тот миг, когда я практически потеряла веру в человечество. Они приехали, забрали меня в теплую машину и не дали погибнуть. А эколог меня так и не полюбил. Он, наверное, не понял, что я тоже часть природы… Что я пусть дурная, но тоже немножко птица, самую малость…
Кстати, про природу: в тот вечер мой плакат работал как часы, в белых лебедей точно никто не стрелял.
А потом я влюбилась в одного молодого режиссера. Разумеется, безответно. Как же может быть иначе в моей дурацкой жизни?.. Он работал на сериале про ментов ассистентом по массовке, и ему как раз нужна была девушка на роль трупа. Он носился по всему универу и искал ту единственную, которая согласится ради спасения его карьеры поваляться неподвижной тушкой в грязи. И я, конечно же, нашлась. На что только не пойдешь ради любви!..
Так вот, целую смену (кинематографисты оценят) я лежала в луже, в тоненьком розовом шелковом платьишке, вся в какой-то липкой гадости, изображающей кровь; сверху лил дождь из шланга. И ветер, конечно, куда же без ветра, это же вам Питер, не Канары какие-нибудь!
А любимый суетился, массовку строил. А я улыбалась. На меня орали: «Чего улыбаешься? Пожалуйста, помрачнее, сделай лицо суровым! А то у тебя такой вид, как будто ты Оскара получила!»
А я слышу где-то тут, на киноплощадке, ЕГО голос и таю, и губы сами улыбаются – хоть скотчем их заклей.
Короче, уволили меня, «сняли с роли». Сказали: «Слишком жизнерадостный труп. Из тебя счастье просто сочится, его можно в банки трехлитровые собирать и грустным людям как кровь переливать, прямо в вену, чтобы не тосковали. Короче, ты не по адресу. Нам печаль суровая нужна! Иди! Свободна!»
Я ушла. А любимый меня догонял и деньги за съемку совал, благодарил, что-то такое говорил про то, что спасибо, хотя вряд ли в серию войдет, и еще это жуткое: «Давай останемся друзьями!»
А я стояла, мокрая и окровавленная, и думала: «Эх, и ничего-то ты не понимаешь! Вот сидишь в своем ненастоящем мире, где даже дождь ненатуральный, что уж говорить про дружбу?»
И ушла я бродить по коридорам «Ленфильма», оставляя за собой кровавые следы…
И было очень светло мне. И очень грустно, что да… больше нет.
Такое бывает: можно любить всю жизнь, дышать через раз, смотреть, как стынет взорванное сердце, – и вдруг малейший жест, слово, полувзгляд, и все… гармония совершенства сдохла! И ты понимаешь, что теперь ты этого человека ну точно не любишь, что он для тебя больше не идеал и не кумир вовсе. И кровь, оказывается, фальшивая, и дождь.
Однажды любила редактора одной районной газеты (ну, конечно же, опять безответно – подумать только, какая неожиданность!). Писала статейки про жилищные проблемы. Ну, там, если крыша слетела, лампочки в парадном перегорели, газа нет, свет отключили…
Так вот, мой редактор гонял меня по всяким подвалам и чердакам (куда никто не хотел идти), я послушно лазила всюду и возвращалась с репортажами в тысячу строк. Потому что, опять-таки, чего не сделаешь ради любви?..
Он читал мои тексты и ругался:
– Не вижу социальной озабоченности! Это же не жалоба на жилищников, это просто поэма какая-то о протекших трубах и затопленных подвалах… Это какое-то признание в любви! Я разве этого просил?!
Я переписывала и плакала, что опять, да, не любят меня, и не понимают чувств моих прекрасных, и сквозь строчки прочесть их не могут.
Однажды он снова отправил меня на место происшествия, а сам укатил на рок-концерт с какой-то там Зиночкой.
И вот стою я у какого-то дома на Василеостровском – прорвало канализацию, и весь дом заполнило гуано. Я подходила к жителям и собирала в диктофон их обиды и злость. И сама еле сдерживалась, чтобы не зареветь от ревности и горя. Меня променять на какую-то там Зиночку! «Ведь я же лучше собаки!»
