Я уперлась глазами в фильмы. Несмешные американские, чопорные английские, тоскливые немецкие, наивные советские и так далее. Фильмы, фильмы, фильмы.
Перед глазами неслось и пестрило, я ничего не понимала, тупо смотрела, за окном шел снег.
Я уходила на улицу и ела мороженое на ходу. Дул сильный ветер, а я все ела и ела мороженое, смотрела с моста в ночь и молчала. Глотала холодные куски.
Надо мной кружились звезды, среди них, наверное, был ты, мой друг. Иногда мне кажется, что, если бы я знала, куда ты ушел и почему и встретимся ли мы снова, было бы легче.
А что касается предательства… Ведь правда, я действительно тебя предавала. Много и часто.
Мне хотелось любви. Глупо, правда?
Всякий раз, когда в моей жизни были романы, я исчезала и пропадала неизвестно куда, а потом сваливалась тебе как снег на голову. И ты всегда терпел это. И снова принимал меня. В любой день, в любую погоду, в любом виде. Всегда с хорошим настроением.
Ты помнишь, какое удивительное солнце сияло в то лето над нашими головами? Мороженое таяло, и пальцы становились липкими. Я капризничала и облизывала их. А потом мы мчались на большой скорости в товарном вагоне.
Мы смеялись. Ты помнишь? У меня были платье и шляпа. И огромное небо над нами.
Ты любил меня так сильно, что мне стало страшно. Ты ревновал меня, но тщательно скрывал это. Ты знал, что я зависима от тебя, твоей дружбы, от нежной опеки. Даже гиперопеки.
На словах ты всегда вдохновлял меня на самостоятельность, а на деле укреплял мою зависимость. Я не могла самостоятельно принять ни одно решение без тебя, не могла без твоих советов построить отношения с внешним миром.
Мне все время хотелось свернуться улиткой и спрятаться вглубь себя. Ты старательно уничтожал все связи со всеми, кроме тебя. Ты следил, чтобы я одевалась так, как нравится тебе. Читала твои любимые книги, смотрела твое любимое кино, сидела за столом и партой только с тобой.
Ты тщательно выращивал мои фобии и неуверенность в своих силах. И представал в самые страшные минуты как полубог, единственный способный решить мои проблемы: ведь я сама не в состоянии. Ты строил для меня невидимую клетку, и я в нее почти угодила.
Но затем взбунтовалась и сбежала в другую страну. Как ты бесился, как старался помешать мне. Но я победила.
И вот я в чужой стране. Тебя нет. И никого нет. Никому не позвонить, не сказать. А если я и звоню кому, то чужие голоса ровно отвечают, что они заняты, перезвони, пойми, все будет хорошо.
Никогда не говорите при мне таких слов, что все будет хорошо. Пошлее только: как дела? Слова-отмазки, свидетельства равнодушия. Не улыбайтесь мне сладенько.
Какой фарс – потерять одного друга, чтобы понять, что у тебя нет друзей вообще. Смейся, паяц! Празднуй победу!
Курила много в те дни. Вдыхая носом дым, как лошадь. Как ты, короткими затяжками. Как ты. Как будто ты рядом. Как будто.
А потом кто-то ляпнул мне: ешь что хочешь, станет легче. И комедии не переставай смотреть. И я ухватилась за это, как за мегасоломинку. Затем на огромном скаку влетела в магазин и ткнула пальцем в витрину. Мне с удивлением подали. Торт и водку, большую бутылку. Потом я пришла туда, где кассетами торгуют, и увидела Чарли Чаплина на обложках. Схватила.
Дома пялилась на экран, где спасительное черно-белое кувыркалось и смешило. Я давилась водкой, вталкивала в себя торт. Сладчайший, йогуртовый, он напоминал макулатуру. Черно-белое грустило.
Сколько дней это продолжалось, не помню. Но потом я вышла на улицу и увидела, что мир цветной настолько, насколько он может быть цветным зимой.
Это здорово резануло глаза после черно-белой сумятицы. Было так больно, что я даже глаза прищурила. И стояла, покачиваясь, как китайский болванчик.
Я по-прежнему люблю тебя. Нет, это не любовь, это болезнь. Я хочу вылечиться легко и беззаботно, как от хмари. Ты не поможешь мне. Я сама себя спасу. Все потому, что я верю в Мюнхгаузена, в его подвиг на болоте. Болото у меня есть, а косичка уже начала расти.
Я хочу освободиться. Сбежать, улететь, раствориться. Хочу быть далеко, быть недоступной, призрачной, хочу стереться из его памяти. Я вновь неуловима. Попробуй поймай! Попробуй!
Мир учит меня, как сберечь свой огонь и одиночество.
Что останется после меня? Только сияние, неуловимое ни умом, ни взглядом, непонятное вам и вряд ли знакомое.
А еще однажды я работала в одной конторе. Мне надо было организовывать какие-то поездки и прочее для ученых. Так вот, я вместо Норильска, где должна была проходить конференция по проблемам Арктики и Антарктики и всяких там полюсов, Южных и Северных, отправила одного пожилого профессора в мой любимый Ашхабад. На семинар по проблемам опустынивания.
Профессор очень удивился, и мои друзья, те, что этот семинар проводили, надо сказать, тоже были поражены.
Они мне звонили и вопили в трубку:
– Ты что, чокнулась? У него же доклад по пингвинам! Какие у нас могут быть пингвины? Ты что, забыла? Это же Туркмения! У нас полстраны – пустыня! Верблюды! Барханы! Где мы, а где Арктика с Антарктикой! Как ты умудрилась-то?
