«Бедный Виктор! Недавно он помер, так и не поняв коварства времени, поймавшего его в капкан. Сам же писал о том, что его внуки лишены всего, что имели их отцы и матери в 50—60-х годах, когда на КПСС еще не «надели намордник». Бедный запутавшийся русский человек! Почему даже на склоне жизни ему не стало ясно, что мы, люди из простонародья, дети учителей, врачей, служащих и даже уборщиц, могли достойно существовать и учиться в лучшем вузе страны — в Московском университете — лишь потому, что были защищены от всех мировых рыночных ветров «железным занавесом» советской власти?..» («Поэзия. Судьба. Россия». Т. 2, стр. 352–353).
Когда я упрекнул Бушина в этом подлоге, впервые опубликованном в еженедельнике Патриот», (№ 41, 2001 г.) он, пойманный за руку, понял, изворачиваться бесполезно и написал мне в личном» письме от 5.1.2002 г.: «Да, это ошибка, а не злой умысел. Я признаю ошибку и принесу за нее извинения»… Вместо извинений клевета через 4 года перепечатана слово в слово в книге «Огонь по своим» на с. 233.
Ну разве можно, не проверяя писаний Бушина, печатать их? И меня оклеветал и издательство подставил. Тем более что глумление — обычный и естественный прием его фельетонов.
Он им пользуется, как правило, тогда, когда фактов не хватает.
«Вся держава хотела читать поэта-авантюриста» (о том, что я слишком много издавался при советской власти — с. 252).
«Куняев целый месяц гулял на дармовщинку по Америке, таким же макаром объездил Китай, Австралию, купался в Арафутском море»… (там же, с. 182).
(В Америку я вместе с другими писателями ездил за счет американцев, в Китай и Австралию — за свои деньги. Что такое Арафутское море — не знаю).
«В припадке антисоветской падучей» «оба автора — Куняев и Яковлев […] делают одно общее дело: обеляют фашизм» (там же, с. 255).
Пытаясь уличить меня во лжи и невежестве, Бушин пишет: «Куняев может говорить все, что хочет, но утверждать, что Герцен — человек, «родившийся эмигрантом»… — значит нарушать приличие в особо крупных размерах. И что это за садистский патриотизм — не читая вытаптывать писателей родной литературы» (с. 220).
На обложке бушинской книги «Огонь по своим» рядом с его портретом есть биографические сведения: «окончил Литературный институт им. Горького и Московский юридический институт». Человеку с двумя высшими гуманитарными образованиями, следовало бы знать, что слова о Герцене, «родившемся эмигрантом», принадлежат не мне, а Федору Михайловичу Достоевскому, и они сотни раз цитировались в отечественной критике из «Дневника писателя за 1876 год (XI-6-II); откуда я их и процитировал:
«Герцен не эмигрировал… Он так уж и родился эмигрантом. Они, все ему подобные, так прямо и рождались эмигрантами».
Закончить два знаменитых московских института и не знать Достоевского? Поневоле согласишься, что это какой-то «садистский патриотизм». Да если бы только о Достоевском речь!
В своих воспоминаниях о встречах с Георгием Васильевичем Свиридовым я привел слова композитора, записанные мною сразу после разговора с ним. Свиридов рассказывал о том, как после тяжелых для русских патриотов тридцатых годов, когда еще не была изжита антирусская идеологическая риторика, когда Рахманинова называли «фашистом», когда официальная пропаганда в упор не видела Есенина, в первые месяцы войны вдруг все переменилось: «во время войны в эвакуации, — взволнованно сказал Свиридов, — когда на каком-то плакате я встретил слова «Россия, родина, русский», у меня слезы потекли из глаз»…
