Мои персонажи полностью

– Алекс, не придирайтесь к словам, отвечайте на вопрос. Ведь Вам все равно придется, Вы уже знаете.

– Да, я знаком с подлыми методами вашего, так называемого, заведения, но таблетки – это низко.

– Не тогда, когда хочешь добиться результата. А мы с Вами пока буксуем. И нас все больше затягивает в болото вашего нежелания сотрудничать. Помогите себе сами. Так будет лучше. Для всех.

– Вы намекаете на моих приятелей?

– Да бросьте, Алекс, мы оба знаем, что Вам дорога девушка, даже не так, девушки… А еще мне сообщили, что в Департамент доставили одного Вашего близкого знакомого. Максимуса. – взгляд Алекса лишь на миг стал жестче, но этого вполне хватило профессиональному взору доктора Софии, она мысленно ухмыльнулась.

– У меня нет друзей, и не понимаю, что Вас удивляет, забыли, в каком мире мы живем?

– Алекс… – София посмотрела на него, как смотрят на ребенка, который отказывается слушаться исключительно из-за вредного характера, вздохнула и продолжила: – Отвечайте. Пожалуйста. На вопрос. Что Вы думаете о душе? – Алекс с шумом выпустил воздух из легких.

– Хорошо. Исключительно потому, что Вы мне надоели. А ведь сначала я даже испытывал к Вам симпатию! – Доктор София не смогла удержаться от вопросительного взгляда… – Таблетки… – прошипел Алекс. Его собеседница кивнула… – Продолжайте.

– Итак, – начал Алекс лекторским тоном, – Душа. Анима. Психе… Понятие, трактуемое в религиозном (это теперь ужасно непопулярно и философском, (а это запрещено), контекстах.

Милая Психея, буду говорить, то есть писать, – глупое отступление для той, кому форма выражения мысли всегда была безразлична. Даже, если бы я принес тебе пустую вазу, ты бы поняла мои намерения по ее форме и цвету. Но не теперь. Возможно, впервые ты не поймешь, откажешься меня понять. И все же, я буду говорить без обиняков, как и хотел. Наша с тобой жизнь превратилась в какое-то странное подобие семейных отношений. Уверен, тебе она тоже приносит страдание. Ведь ты видишь меня насквозь. И та, другая, совсем не причем. Я бы никогда не позволил себе… Хотя, что уж там. Изменить что-то я не в силах. Пишу тебе, и мое сердце полно отчаяния и злости на себя самого. Ты же знаешь, я лишен художественного воображения и не могу вообразить, будто бы все хорошо. Не хорошо. То, что с тобой происходит ненормально. Я не узнаю тебя. Я не узнаю себя. Твоя ревность и ярость… Наш мальчик не может не замечать этого, ведь способность тонко чувствовать он унаследовал от тебя. Да. Вы никогда ни в чем не будете нуждаться. Позволь мне лишь изредка видеть Данко. Встречаться с тобой я не в силах. Не смогу вынести этот твой взгляд. Не буду писать безнадежные глупости про то, что любовь проходит. Не проходит. Но чувства от того, как ты на меня смотришь, думая, что я не замечаю, затмевает страх. Да, Психея, я боюсь. Дурно звучит, но я боюсь за твою душу. Что-то надломилось. Ты слишком увлеклась своими опытами. Ты навредила себе. Навредила нашей семье. Пожалуйста, я верю, что Данко ты не способна навредить. Вымещай гнев на мне. Я это заслужил. Но не мучай. Отпусти. Ведь это не жизнь.

– Видишь, мистер Джеймс, край оборван. Здесь стояла подпись. Имя не разобрать. Фамилия, тогда все носили фамилии, а не только отсталые трансильванцы, начиналась на К.

– У нас за океаном тоже у всех есть фамилии.

– Да что ты, и какая же у тебя? Рочестер? Нет, погоди, конечно же, Смит!

– Вовсе нет.

– Да ладно тебе, мистер Джеймс, я же развлекаюсь. Не хочешь, не говори.