– Что Вы, как можно? Ревность вредна, впрочем, это, пожалуй, единственное, с чем я согласна в дикой концепции изъятия чувств, разработанной ограничителями.
– Даете мне аргументы для обвинений?
– Как хотите. Мне все равно.
– Ревнуете.
– Я не собираюсь спорить с Вами.
– А это правильно, умно, я бы сказал. Начнем сначала. Знаете, я еще ни с кем не был так терпелив, как с Вами.
– Комплимент, господин Главный ограничитель?
– Как хотите.
– Гремлин Герман дремлет в дровнях. Гремлин Герман…
– Эй, парень, что ты там бормочешь? Иди сюда!
Седой человек с короткими волосами и бородкой оторвался от разглядывания вестника Социума и внимательно посмотрел на Альберта.
– Ппп… П-простите, пожалуйста. Я не хотел мешать. П-просто я переживаю, и очень скучно.
– Ничего, ничего, какой еще Герман гремлин?
– Не Герман гремлин, а Гремлин Герман…Эту считалку я выдумал еще лет в десять. Бабушка научила меня, чтобы мой мозг лучше работал.
– И как? Получилось? – Хмыкнул человек с бородкой?
– Кажется, не очень, иначе я бы, мы бы не оказались здесь.
– Мы?
– Да, я и моя… па… партнерка, ой, партнерша, извините, не нравится мне это слово.
– Мне тоже. За что вас?
– Мы целовались во время циркового представления. Какой-то репортер вел прямой эфир. – Человек с бородкой присвистнул.
– А я-то думал, все потеряно, разрушено этими идиотами из ПППП и другими.
– Другими?
– Ограничителями. Хуже нет прислужников социума.
– Я никогда не встречал ограничителей, только ДОЛОВЦов, когда мы с бабушкой читали стихи. – Человек с бородкой странно посмотрел на парня.
– Твоя бабушка, похоже, была нормальным человеком.
– Почему была? Я надеюсь, что с ней все хорошо, хотя из-за того, что я наделал, она наверняка очень переживает. Знаете, она такая… Может и сюда пробраться. Однажды, я помню, она уже спасала одного человека. – Седой мужчина принялся разглядывать Альберта, будто силясь вспомнить что-то.
– Почему Вы так смотрите?
– Как Вас зовут, молодой человек?
– Альберт.
– Альберт… А вашу бабушку?
– Анна.
– Анна…
– А Вы?
– Я? – Герман Гесин внимательно смотрел на внука той, которую когда-то любил почти больше всего, но меньше страха… – Я – никто. Не важно. Я очень давно здесь, и не нуждаюсь в определении. Моя личность стерта.
– Как это стерта?
– Я бы не хотел, чтобы Вы или Ваша… – Герман улыбнулся, – спутница об этом узнали.
– Спутница… Какое красивое слово.
– Пользуйтесь!
– Спасибо. Вам грустно?
– Нет, что Вы…
– Я может и не самый умный, но бабушка всегда говорила, не бросай того, кому грустно или больно.
– Ваша бабушка добрая женщина, ей, наверное, непросто живется…
– Никого другого, кто бы так любил жизнь, я не встречал.
– Мария, мы должны предпринять хоть что-то!
– Что, мама, что мы можем сделать?
– Но ведь Альберт твой сын! И мой внук.
– Единственное, что можно сделать – это пойти к ним и сказать, что он болен и не может отвечать за свое поведение.
– И окончательно его раздавить?
– Зато он будет дома.
– Или его отправят на лечение, после такой-то выходки! Нет, Мария, мы не можем этого допустить.
– Это ты, мама, ты все это допустила. Я понятия не имею, кто эта девушка, откуда она взялась, как долго они были вместе, ведь Альберт все время бежал к тебе, как только получал повестку от ПППП, к тебе, мама, не ко мне! А теперь вот это. Я столько сил потратила, чтобы устроиться на приличную работу, думала, наконец, мы станем жить нормально. Переедем отсюда! Скоро все узнают, и я потеряю место! На что мы станем жить???
– Мария, успокойся. Мы справимся. Я пойду туда. Я верну его.
– Что ты несешь? Кто станет тебя слушать?
– Станут.
– Нравится Вам цветок, Алекс?
– Очень мил. Как его зовут?
– Не понимаю…
– Вы не придумываете имена цветкам?
– Не приходилось еще, но мне нравится идея. Как бы Вы его назвали?
– Цирцея. Такой беззастенчиво прекрасный, а под лепестками притаилась ревность, тоска и страх.
– А Вы, стало быть, Одиссей?
– А Вы, стало быть, любите греков?
– Нет. Не люблю.
– У меня дежавю.
– Расскажите?
– Это не связано с потерей памяти. Просто одна девушка уже сравнивала меня с Одиссеем.
– Опишите мне ее.
– Давайте блокнот.
Горы. Горы. Горы. Пять часов уже горы. Невыносимо. Я не могу больше видеть то, чего скоро лишусь. А я уверена, интуиция редко предает мое племя, что скоро потеряю их навсегда. Хотя, я не прочь ошибиться. В этот раз не прочь. Зачем я это устроила? Еще и с идиотским прощанием в «Карпатине». Да уж. Вспомнить страшно. Игорь еще с месяц будет травить байки туристам. О чем я только думала?
– Мадам, позвольте угостить Вас?
– Ты кто такой?
– Я Джеймс.
– Не местный? Да. Отвратительно глупо. Конечно, ты не местный, Джеееймс. – Парень улыбнулся, дивясь на Валерию. За свою средневозрастную жизнь Джеймс еще не видел, чтобы женщина так отчаянно танцевала.
– Простите, мадам. Ваш танец… Лишил меня покоя. Это… Это было здорово.
– Здорово? А получше эпитета у тебя не нашлось?
– Простите… Я не писатель.
– И слава Богу! И не называй меня мадам! Мы не во Франции.
– Это точно.
– Так откуда ты, мой красноречивый друг?
