Макстон вел меня через открытую террасу, пока краем уха я улавливала играющую в зале музыку, а затем через лестницу вниз – к красивой резной калитке. Та же невероятная архитектура времен раннего Ренессанса, те же линии, тот же восторг. Я ловила каждую секунду в этом месте, понимая, что где-то неподалеку папа делает то же.
Слышу, как Марс достает ключи – щелчок, и передо мной будто открывается совершенно другой мир. Мир поразительных контрастов и столь же удивительных противоречий. Япония. Папа проектировал похожий сад в прошлом году, поэтому эту архитектуру, эти линии и элементы я непроизвольно узнаю всюду.
Японцы считают, что камни – это скелет сада, а вода – его кровь.
Камни всегда располагают так, что их невозможно увидеть все и сразу. С какой точки не смотри, хоть один да ускользает от взора. Это создает невероятное чувство бесконечности сада, отсутствия у него границ. Как и у мироздания.
Повсюду на дорожках установлены фонари. Они расположены на пути к беседке, водоему, даже в самом водоеме. Для японцев фонарь – гораздо больше, чем просто символ огня. Это символ света учения Будды, символ мировой души. Свет внутри фонаря символизирует Землю, которая находится под небесами и покоится на мировых водах. Фонарь – это символ света нашей планеты.
– Тсукубаи, – объясняет Макстон, подведя меня к длинной бамбуковой трубке, из которой в небольшой каменный колодец стекает вода. – Традиционная чаша для омовения рук. Мама говорила, что Тсукубаи и этот фонарь как единство двух противоположностей.
– Инь и ян, – киваю, вспоминая статьи, которые читала, – огонь и вода, мужское и женское, светлое и темное.
– Знаешь историю Японии?
– Совсем чуть-чуть, – улыбаюсь и сажусь на край пруда, замечая в нем огромных полуметровых созданий совершенно невероятного окраса.
– Японские карпы кои, – поймав мой немой вопрос, Макстон опускается рядом.
– Они такие… большие.
– Это еще малыши.
– Малыши?
– Они вообще до метра могут вырастать, – усмехается, а у меня глаза на лоб лезут.
Я – полторы такие рыбы, представляете?
– Какую бы ты выбрала?
– Что?
– Если бы выбирала для себя, – повторяет, – какую бы взяла?
Это трудно. Они красивые все. Без исключения. И черные с разводами красных, белых, коричневых и голубых оттенков. И те, у которых синяя спинка и широкие красные пятна по бокам. И кои со сверкающими золотистыми или серебристыми чешуйками. И особенно кои с большой оранжевой кляксой на голове. Все, правда. Но больше всего – и замечаю это далеко не сразу – взгляд цепляется за белых кои с яркими красными пятнами по всему телу. Будто бы художник когда-то давно небрежно пролил на них краску.
– Эту, – показываю на одну из таких, и кажется, будто в этот момент она смотрит мне прямо в душу. До сильнейших мурашек по коже.
– Ты знаешь, что про них есть легенда? – Когда отрицательно верчу головой, Макстон продолжает: – Кои – одно из самых сильных существ в мире воды. Оно может энергично плавать даже в холодном водоеме. И жить в среднем около пятидесяти-семидесяти лет.
– Шутишь?
– Нет, – усмехается. – Именно по этой причине в японской и китайской культурах кои считаются символом здоровья и долголетия. Если верить одной из легенд, кои настолько сильны, что способны плыть вверх по течению до самой вершины водопада. Таким образом, преодолев испытания и столкнувшись со многими трудностями, кои, достигая уступа, превращается в могущественного дракона.
– То есть, если перевести легенду на наш язык, человек может добиться чего-то, только преодолев трудности и сделав невозможное?
– Быстро схватываешь, – улыбается, а я ловлю себя на мысли, что кои обладают каким-то поистине гипнотическим даром. Иначе как еще объяснить то, что я не могу оторвать от них взгляд?
– Твой
– Мама. Это ее сад.
– Очень красивый.
– Я прихожу сюда в те минуты, когда мне больше всего ее не хватает.
Открываю рот, но почти сразу же его закрываю. Хочется столько у него узнать. Например, как часто они видятся с мамой и как проходят их, наверное, слишком редкие встречи. Что у них общего и насколько они близки. А еще, почему женщина, которая больше жизни любила единственного сына, вдруг бросила его и уехала в долгие пятнадцатилетние гастроли. Потому что об этом не написано в Сети. И я начинаю думать, что Сайрус Рид позаботился и об этом.
– Потанцуем?
– Что, здесь? – хлопаю глазами и задираю голову, когда он встает.
– Здесь красиво.
Невероятно красиво, но…
– А музыка?
– Я мог бы сказать что-то вроде: слушай сердцем… – Макстон тянется к телефону в кармане своих джинсов, а затем слышу звучащую из динамика David Bisbal – Cuidar Nuestro Amor. И она с первых строк поражает в самое сердце.
Макстон протягивает мне руку, и я почти безотчетно вкладываю в нее свою ладонь. Тянет к себе так, что почти падаю ему на грудь. Хватаюсь пальцами за плечи и дышу – часто, сбивчиво, едва. И знаю, он разгадывает каждую мою мысль, каждое новое чувство. Потому что смотрит неотрывно, убивая.
– Как давно у тебя эта песня? – спрашиваю, когда более-менее улавливаю ритм; успокаиваю сердцебиение и собственные мысли в голове.
