Не помню, чтобы она хоть когда-то красила глаза или губы. Надевала юбку или что-то подобное. Ри была самой простой и естественной из всех, кого я знал.
Настоящей.
– Хочешь послушать?
Не сразу, но кивает.
Когда садится рядом на понтон, отдаю ей один наушник – слишком большой для ее крохотных ушей. Как будто не для нее вовсе. Но она держит его пальцами так легко, что кажется, правильнее места просто нет.
Как только включаю музыку, что-то меняется. В воздухе, в мире – везде. Ри слушает так завороженно, что я не сразу понимаю, что слушаю ее. Ее мысли и чувства. И весь тот эмоциональный спектр, что отражается на ее лице – эйфория, смятение, боль.
– О чем по-твоему песня?
Наверное, она воспринимает это как игру. Потому что улыбается, прикрывает глаза и делает глубокий вдох. Полностью отдается музыке.
– О девушке, – шепчет. – В ней… немного радости и почти столько же грусти. Она красивая, как цветок, нежная и сильная, хотя иногда и плачет, оставшись в комнате одна. Счастливая. Но одинокая. Мне кажется… будто она летит. – Ри вдруг улыбается и, замолкая, открывает глаза. – Прости. Это все глупости, наверное. Папа говорит, что у меня слишком богатое воображение.
Отдает мне наушники, а я оторваться не могу от ее глаз и улыбки.
В сердце так западают слова, что оно почти перестает качать кровь.
Кроет. А еще кажется, будто Кроха снова здесь, в ней.
– Скажи, я хоть немного угадала?
– Это демо, – голос будто ломается, потому что я сам его не узнаю.
– Значит, слов еще нет?
– Я над этим работаю.
– Ты… пишешь тексты сам? – Ее глаза так мило расширяются, что порывисто хмыкаю. – Значит, все песни «Волков» – твои? Об этом нигде не написано.
– Я просил Стайлза не указывать меня как автора.
– Почему?
– Не хочу еще большей славы.
– То есть… это вроде как секрет? О котором знают только ребята из группы и твой продюсер?
– И ты, – шепчу, и Ри вдруг смущенно отводит взгляд.
– Я… никому не расскажу.
– Знаю.
– Откуда? – вскидывает свои большие голубые глаза.
А я застреваю в них, хотя не должен.
Это так необычно – встречать рассвет с девушкой, с которой даже ни разу не переспал. С такой… искренней и простой. Не такой, как другие. С той, что не пытается влезть тебе без разрешения в душу. И не старается любым способом заполучить в свою постель. С той, что просто слушает, когда тебе хреново. И слышит, даже если ты молчишь.
Это не объяснить.
Но рядом с ней мир не кажется таким уж черно-белым.
Хотя красок в нем уже давным-давно нет.
– Отец устраивает благотворительный бал в честь тридцатилетия компании. Хочешь пойти?
– С тобой? – испуганно, и это так мило, что усмехаюсь.
– Со мной, Бэмби, да.
Молчит, прокручивает мой вопрос в голове. А еще непроизвольно кусает нижнюю губу. Как делает всегда, когда сомневается, – это ее милая привычка, я знаю.
Я многое знаю, хотя все эти недели мы толком и не говорим.
Но мои окна выходят на ее. И я часто вижу, как она слушает музыку, закинув ноги на стену, или сидит на подоконнике и что-то сосредоточенно рисует в дневнике.
Ее комната светлая. В ней полно забавных безделушек, стены увешаны гирляндами, на каждой из которых десятки, сотни фотографий, а кровать завалена мягкими подушками-зверятами абсолютно различных цветов и размеров.
И я знал об этом задолго до того, как впервые в ней оказался.
– А как же Кайли? – спрашивает, и понимаю, что пора расставить точки над i.
– Что ты знаешь о нас с ней?
– Ну-у… стерва вроде как твоя девушка.
– Нет.
– Нет?
– Нет. – твердо, чтобы больше не было недоразумений. – Наши семьи давно дружат. Мы ходили в одну школу и до сих пор живем по соседству, тусуемся в одной компании. Возможно, наши родители видят в нашей дружбе нечто большее, но только не я.
– Значит, ты и стерва – не вместе? То есть ты мог позвать любую, почему я?
– Потому что я не хочу с любой.
Она замирает, а я понимаю, что это не просто слова. Что нечто намного большее. Что всего за каких-то несколько недель
– То есть… ты хочешь пойти на этот бал со мной?
– То есть я хочу пойти на этот бал с тобой, – повторяю, чтобы она, наконец, поверила. Перестала сомневаться и искать в моих словах неискренность.
Думает, я играю?
Думает, я бы стал?
– Твой… отец не будет против?
– А твой?
Она улыбается, а затем отводит взгляд и едва заметно кивает.
Это да? Или…
– Ладно.
– Ладно?
– Я спрошу у папы, – отвечает, и я усмехаюсь.
Почему это так охренительно мило?
– Он пригласил тебя на бал? – хлопает глазами Скайлер.
Кажется, еще немного, и пустится как Безумный Шляпник вытанцовывать джигу-дрыгу.
– Благотворительный. Который устраивает его отец. – И ее, и себя пытаюсь вовремя опустить на землю. – К тому же… я начинаю сомневаться, что впишусь.
– Золушка ведь вписалась.
– Но я не Золушка. И моя жизнь – не диснеевкий мультфильм.
