Пока наблюдаем за тем, как наступает рассвет, малая засыпает прямо в моих руках. Понимаю это по ее сгладившемуся пульсу и выровнявшемуся дыханию. И по тому, как она молчит, когда я начинаю говорить. Усмехаюсь и сижу, не шевелясь, не знаю, час-два или больше. Наслаждаюсь ее близостью и запахом шампуня, исходящим от волос. Слушаю биение ее сердца. И едва не проваливаюсь к Морфею сам.
Я бы сидел с ней так и дальше. Наверное, пока она сама не захотела бы уйти. Но стрелка неумолимо приближалась к шести, и я понимал, что если не верну Терезу домой сейчас, это как минимум будет дорого нам стоить. Мистер Митчелл был классным отцом: понимающим, добрым. Но играть на этой доброте – едва ли лучшее решение.
Перемещаюсь чуть в сторону и слышу, как Митчелл приходит в себя. Ее пульс начинает стучать чаще, а дыхание ему вслед – сбивается. Когда она поворачивается и смотрит на меня своими большими, как два озера, глазами, я пропадаю. Снова. Даже если бы я хотел, едва ли бы смог держаться от этой девушки подальше.
– Прости, Бэмби, но нам пора.
– Я уснула? – чувствует, что не на минуту или две. – Который сейчас час?
– Почти шесть.
Глаза Терезы испуганно расширяются, и она резко подрывается. Ей-богу, подрываюсь следом, потому что боюсь, что безумная случайно сиганет спиной с утеса.
– Я… проспала почти три часа? Почему ты не разбудил меня раньше?
– Разбудить? – усмехаюсь. – Ты так сладко сопела, разве я мог?
– Но ведь… целых три часа… тебе приходилось не шевелиться, чтобы я не проснулась… – Кажется, что до нее доходит только в этот момент. – Мне так жаль. Мне правда очень-очень жаль…
– Эй, иди ко мне. – Тереза вертит головой, и неосознанно отступает, поэтому приходится ее ловить. Притягиваю безумную к себе, уводя дальше от края, и обнимаю ладонью лицо, заставив ее против воли заглянуть мне в глаза.
– Я поставила тебя в такое дурацкое положение…
– Если бы мне не нравилось мое положение, я бы тебя разбудил, – шепчу, утирая скользнувшую по ее щеке слезу. А Митчелл смотрит на меня не моргая, будто пытается понять, не вру ли я. А я бы никогда ей не соврал. Трезво это понимаю.
– Значит… тебе было приятно?
С какого неба, черт возьми, спустился этот ангел?
– Я был счастлив каждую минуту, – пытаюсь донести до нее, чтобы осознала, что все это между нами – не игра. Что она действительно нравится мне и я хочу проводить с ней как можно больше отведенного нам времени.
Тереза застенчиво улыбается и смущенно отводит в сторону глаза, а у меня по всему телу ураганом проносится фриссон[6]. И впервые не от музыки.
– Поехали. Отвезу тебя домой.
Она осторожно кивает и всю дорогу крепко обнимает меня сзади, а я думаю о том, что все сильнее становлюсь от нее зависим. Влюбляюсь. Четко осознаю это в тот момент, когда, проснувшись посреди ночи, больше уже не засыпаю. Пять минут. Каких-то пять гребаных минут, и я уже стою у Митчеллов под окнами и предлагаю Терезе прокатиться. В половине третьего ночи. Намеренно нарушая все правила и запреты. Ну разве не псих?
– Безнадежный, – хмыкаю, когда еще пять – или больше? – минут не могу отойти от ее дома. Когда наблюдаю за тем, как она заходит в дверь, а затем, как машет мне с другой стороны через окно. Наверное, болтает со Скай. Почти не сомневаюсь, что сумасшедшая учинит ей допрос. И, если так пойдет и дальше, мне этих допросов тоже не избежать. Потому что при всей своей дурости, Метьюз был тем еще догадливым засранцем.
Завожу «Харлей» в гараж, ловя себя на мысли, что все это время улыбаюсь сам себе, как полный дурак. Мне хочется писать. Впервые за гребаные пять месяцев я чувствую, что, приложив к бумаге карандаш, наконец, смогу догнать вдохновение. И что мне не придется выдавливать из себя строки, потому что они польются сами.
Музыка – это огромный, поразительной красоты мир. Незабываемая вибрация вселенной, будоражащая обостренные мысли и чувства. Удивительное существо, которое дышит и пульсирует, побуждая каждого «зрителя» резонировать и сопереживать. Ее не видно, но, если прислушаться, ее можно уловить. В шуме природы во время града или дождя, в суете оживленных городских улиц, но особенно – в ритме человеческого сердца.
Музыка – как глоток свежего воздуха. Сцена – как место силы. Кажется, что только на ней я ощущаю себя полноценно живым. На ней мне не приходится бороться с обстоятельствами и людьми. Не приходится притворяться тем, кем я по своей сути не являюсь. Кем не хочу являться. Потому что на сцене никто не запрещает мне быть собой. И никто не осудит, если оступлюсь.
Усмехаюсь и на мгновение прикрываю глаза. Чувствую, как текст еще ненаписанной песни вихрем несется по венам и начинает вулканизоваться в крови, отбивая рикошетом точно в сердце. А после дальше по аорте…
– Макс, – слышу приглушенное.
Останавливаюсь и поднимаю взгляд.
