Мы оба будто ходим по краю пропасти, но знаю, что не сорвемся.
Нас хранит невидимая глазу связь.
И это не сравнится ни с одним другим чувством в мире.
Когда дорога кончается, Макстон перехватывает руль и, подъезжая к обрыву, начинает тормозить. «Харлей» полностью останавливается почти у самого края. Снимаю шлем и встряхиваю волосами, вдыхая свежий утренний воздух.
– Идем, – тянет мою руку и, расстилая на земле куртку, садится, уволакивая меня за собой.
Ныряю в его теплые объятия, в которые он увлекает меня, буквально сгребая в охапку и лишая спасительного кислорода. Душит, но мне так нравится, что не хочу из его рук выбираться. Хочу чувствовать их как можно дольше. И как можно крепче.
Мы сидим на утесе на абсолютно сумасшедшей высоте, наблюдая за тем, как, поднимаясь из-за горизонта, солнце раскрашивает все вокруг красками. И небо, и море, и скалы. Весь мир.
– Красиво, правда?
– Очень, – шепчу, наслаждаясь его объятиями и слушая прерывистое дыхание, аккомпанирующее нашим в унисон бьющимся сердцам.
– Знаешь, чего мне хочется сейчас? – шепотом и в глаза. – Поцеловать тебя.
Безумное сердце так колотится, что едва не вылетает из ребер.
И не знаю, что происходит со мной в этот момент, тянусь и первая врезаюсь в его горячие как лава губы. Страх превращается в желание вобрать в себя каждый миллиметр жаркого пекла. И плевать, если это означает обжечься.
Мне нравится то, что я испытываю рядом с Ним. Нравится это до головокружения манящее чувство свободы, смешанное с запахом бескрайней пустыни. Нравится быть так близко к нему и ощущать свою женскую силу. Потому что с Ним я забываю про слабость.
Макстон нежно, но решительно берет меня за затылок и углубляет поцелуй. Стону и инстинктивно подаюсь вперед, задыхаясь на каждом потенциальном вдохе. От его языка по всему телу взрываются искры. А от прикосновений в животе рождаются бабочки. И эти два, казалось бы, абсолютно разных чувства бьют по обнаженным нервам, возбуждая каждый сильнее. Превращая меня в оголенный провод. Всю. До клеточки.
– Ты – моя девочка, – шепчет, большим пальцем оттягивая нижнюю губу, отвечая на все мои немые вопросы, а мне кажется, будто я сплю. И кажется, что послышалось, что я что-то не так поняла, ведь это слишком прекрасно, чтобы быть похожим на правду. Но эта мысль задерживается в голове лишь на одну ничтожную секунду. Потому что в следующую он вновь прижимается к моим губам, окончательно и вдребезги разбивая.
Терри стонет и инстинктивно льнет ближе. Стук ее сердца – лучшее демо, которое я когда-либо слышал. Оно бьется так сильно, так неистово, будто вот-вот выскочит через ребра. А мое – погонится следом.
Целовать эту девочку – наивысший кайф. Впитывать вкус персиков, застывший сладостью на ее губах, вдыхать запах ягодного шампуня и касаться мягкой бархатистой кожи с бронзовым отливом. НЕПЕРЕДАВАЕМО.
– Твоя девочка? – тихо повторяет, когда нехотя отрываюсь от ее губ и безвозвратно тону в ее бескрайних озерах.
– Ты нравишься мне. Это то, в чем я уверен. – Завожу локон за ее ухо и чувствую, как маленькая начинает дрожать. Как ускоряется ее пульс и замедляется дыхание. И как она боится, пускай и не осмеливается это признать.
– То есть… ты хочешь, чтобы я стала твоей девушкой? По-настоящему?
– Максимально по-настоящему.
Удар пульса. Второй.
– Твои фанатки сойдут с ума, – смущенно шепчет, пытаясь отвести взгляд, а я ловлю себя на мысли, что до других девчонок мне и дела нет.
– Метьюз возьмет их на себя, – усмехаюсь и по тому, как маленькая приваливается к моей груди, понимаю –
А это лучшее, что могло со мной произойти.
Не знаю, как назвать то, что я чувствую сейчас, но это определенно не похоть. Я хочу целовать Терезу, но больше – защищать. От всего и вся, что намеревается причинить ей вред. От придурков вроде Сакса, от Кайли и ее недалеких подружек, от своего слишком консервативного отца. И от себя. Особенно от себя. От своей ярости, которую день ото дня становится все труднее обуздать, и от долбаного чувства собственничества, которое испытываю каждый раз, когда вижу Митчелл с кем-то другим. Любым недоумком, приближающимся к ней хотя бы на миллиметр.
Я ревную ее. Притом ревную так сильно, что разум бесконтрольно превращается в желе. Наверное, я спятил, раз так сохну по самой обыкновенной девчонке – или как сказал бы отец: той, что нам не ровня – на-пле-вать. Тереза – особенная. Рядом с ней мне, наконец, становится легче дышать. Рядом с ней я хочу дышать. И я готов бороться за нее не только со всем миром, но и с собственной семьей.
