– Пожалуйста, перестань, – выдыхаю твердо, пускай и с надрывом.
Умоляю, хоть и понимаю, что, наверное, не имею на это прав.
Дейтон все делает правильно – защищает друга так, как умеет. Пытается вразумить меня, остановить. Мечется между человечностью и дружеским долгом. Ему трудно, знаю. Потому что в моих глазах ничуть не меньшая боль. Пускай Метьюз и не знает о причинах, но он достаточно умен, чтобы понять, что они есть. И весомые, раз все заканчивается так.
Я не прошу Дейтона солгать. Лишь надеюсь, что, когда он расскажет обо всем Макстону, мы будем уже достаточно далеко отсюда. Возможно, даже в другом городе? Вроде бы у папы знакомые в Майами. Почему нет? Там чудесная архитектура и, уверена, есть достойные школы. А еще в Майами есть отпадный океанариум, вмещающий в себя самую обширную коллекцию обитателей моря и океана в мире. Итан давно мечтает там побывать. А я… я привыкну. Главное, чтобы папе удалось устроиться, и мы смогли начать все заново. Остальное – наживное, так?
– Побег – не выход, – шепчет Метьюз, а затем переводит глаза на Скай.
Когда моя подруга поняла, что отговорить меня не получится, то решила подключить артиллерию потяжелее. Я взяла с нее клятву, что она ничего не скажет Макстону, но никто не мешал ей попросить помощи у Дейтона. Чем она и воспользовалась. Я хотела свести их. А в итоге их тандем стал моей проблемой.
Благими намерениями, как говорится…
– Он прав, Ри. Ты должна поговорить с Макстоном. Объяснить ему…
– Прекратите оба! – кричу, потому что больше нет никаких сил умолять не влезать в мою и так раскуроченную душу. – Просто… уйдите, ладно?
Ни Дейтон, ни Скайлер не ожидают, что меня сорвет, поэтому, воспользовавшись моментом, отпихиваю Метьюза от двери и, чувствуя, как соленые слезы все-таки вырываются наружу, взбегаю по лестнице на второй этаж, чтобы закончить сборы.
Не знаю, сколько времени у меня есть прежде, чем Дейтон позвонит Макстону, и, бросив все, тот сорвется сюда, но, наверное, впервые в своей жизни хочу, чтобы на дорогах возникли жуткие пробки. Потому что, если загляну в любимые глаза цвета кипящей лавы, то уже не смогу сделать то, что сделать должна.
Остановив поток предательских слез, решаю оставить Макстону записку. Не знаю, это кажется менее бездушным, чем писать о подобном в мессенджер. Беру свою тетрадку, ручку из ящика и царапаю в ней несколько строчек. Не хочу оставлять Рида без объяснений. Не хочу, чтобы он решил, что ничего для меня не значил. Потому что он значил и до сих пор значит целый мир. Не упоминаю ни про папино увольнение, ни про разговор с Сайрусом, лишь благодарю за прекрасные дни и ночи, которые мы провели вместе, за эмоции, которые он мне подарил, за искренность, заботу и… спотыкаюсь, понимая, что что бы ни написала, все будет не тем. Каждое слово будет звучать безразлично, безжалостно, жестоко…
Порчу один листок за другим, сминая и выбрасывая каждый в урну, думая о том, что, возможно, если бы мы встретились в другой жизни, все было бы совершенно по-другому. Возможно, тогда мы встретились бы навсегда?
Усмехаюсь и хлюпаю носом. Возможно. Такое обнадеживающее и в то же время непредсказуемое слово. Никто не знает, как было бы в другой жизни, потому что нам может быть просто не суждено быть вместе ни в какой из них. Так бывает. И трагические истории любви случаются намного чаще счастливых. Разве недостаточно подтверждений этому в литературе? Ромео и Джульетта, Хитклифф и Кэтрин, Ральф и Мэгги…[12]
Выдираю еще один листок из тетрадки, зная, что ни одно объяснение на свете не способно описать того, что творится у меня внутри. Потому что ни одно объяснение на свете не способно передать боль, с которой из груди голыми руками вырывают сердце.
Не слышу ничего из того, что пытается донести до меня Дейтон после того, как он сообщает, что моя девочка уезжает. Прямо сейчас. Практически в этот гребаный момент. И я должен сразу сорваться к ней, не раздумывая, но вместо этого жду, пока всю эту хрень переварит мой походу сильно травмированный мозг.
Это все сотрясение. Определенно.
– Я пытался ее остановить. Но она ведь упертая, как стадо буйволов, Рид. Ты влюбился в девчонку, которая даже меня в твердолобости уделает, а я, между прочим, в ней чертов профессионал. – Мой друг не шутит, несмотря на манеру. Серьезен, как никогда.
А до меня только в этот момент доходит, что слишком много времени теряю здесь. Хотя должен сейчас быть в совершенно другом месте.
– Ты на машине? – спрашиваю, зная, что Метьюз по глазам моим видит – я все для себя решил. И меня ничем сейчас ни бульдозером, ни сотней испуганных, мчащихся через прерию слонов, не остановить. Но он и не пытается. Лишь уточняет, что в таком состоянии не пустит меня за руль. Не спорю, потому что все еще немного ведет, а эффект от обезболивающих лупит по оголенным, как провод, нервам.
